Валерия Василевская – Мои миллионы для Яночки (страница 7)
– Прошу, Зоя Алексеевна.
Салон автомобиля нагревался. Мы выехали за ворота и плавно покатили вниз к деревне. Даже здесь, по обеим сторонам частной дороги, ведущей в поместье, светились огни. Красиво и успокаивающее. Об утренней встрече думать совсем не хотелось. Кстати, пора позвонить:
– Ирина Сергеевна, мы с Фрэнком решили потанцевать, вы не рассердитесь? – И что это я перед ней лебезю?
– Вы уже поправились? – Голос самый нейтральный, но она удивилась. Не могла не удивиться. Не скорости выздоровления, а изменениям в поведении стоптанной калоши. Две выходки в день – для калоши это уж слишком! В представлениях переводчицы.
– Я прекрасно себя чувствую и намерена основательно подурачиться. У меня к вам большая просьба: уложите, пожалуйста, Яночку.
– Конечно, Зоя Алексеевна. Если девочка не привыкла спать одна, я положу ее в своей комнате.
О, какие мы стали понятливые. Вот и ладушки.
Деревня встретила нас мигающими огнями и веселой музыкой, вырывающейся из множества дверей. Группы отдыхающих всех цветов кожи, в куртках и джинсах, переходили от одного заведения к другому. Похоже, с жемчуженной норкой я выпендрилась одна. И может быть, не напрасно? Пусть Фил сразу прочувствует дистанцию между нами. Дистанцию, которую я не намерена сокращать, чем бы ни закончился вечер. Я стала снобом? Я ставлю себя выше людей, имеющих меньший доход? Не стала, не ставлю. Но не хочу осложнений.
Как вы любезны, Филипп!
Филипп стоял, облокотясь на стойку, лениво потягивал что-то из стакана. Заметил, что я вошла, скромненько улыбнулся, напиток оставил, двинулся навстречу. Я почувствовала затылком: Фрэнк тактично уходит в сторону.
– Гутен морген! То есть, добрый вечер, мадам Зоя. Просить простить мой русский. – Наклонился, поцеловал мой маникюр, демонстрируя две спирали макушек в густых каштановых волосах. Глаза карие, трогательные, как у забредшего в город лося.
– Гутен морген, герр Филипп! Нихьт дойч, ноу инглиш, все остальное тоже нихьт. Я рада, что вы замечательно знаете русский язык.
Фил благодарно улыбнулся: комплимент распознан.
– Позволяйт помощь! – Аккуратненько взял мою шубку за плечики, передал ее гардеробщице. Чертовски приятно. Помнится, Юра сдернул с меня купальник, не задействовав сотой доли галантности, употребленной Филиппом в первые минуты свидания. Да и Саша… был пьян, по-правде сказать. Извинялся на другой день. А я ответила, что не сержусь. Смято все у меня получается, по-дурацки.
А Филипп уже вел меня к бару:
– Мадам Зоя желайт что-то выпить? Глинтвейн? Мартини? Коктейль?
– Слабоалкогольный коктейль. Что-нибудь сладенькое с гранатовым соком, апельсиновым соком и персиковым ликером. Вишенка сверху. – Название любимого «Sex on the beach» («Секс на пляже», кому интересно) я помнила, но озвучить не решилась. Бармен выслушал заказ и понимающе кивнул. Через несколько минут подал, как раз, что имелось ввиду.
– Я забронировать столик. Мадам Зоя приседать?
– Как вы любезны, Филипп!
В-общем, с «любезным Филиппом» дело пошло, как по маслу. О катанье под луной мы почему-то забыли. Зато танцевали весь вечер. Его руки едва касались моей талии мягко, нетребовательно. Мы выпили множество слабоалкогольных напитков. Филипп о чем-то рассказывал, я что-то произносила, наши слова заглушала музыка. Приятный вечер с приятным кавалером. Может быть, лучший вечер в моей жизни.
И как-то само-собой подразумевалось, что утро мы встретим вместе, в уютном крошечном номере гостиницы. Я решила выжать из этого парня все, что может ненадолго подарить мужская душа и мужское тело. Минутами чувствовала себя озабоченной старой девой из «Греческой смоковницы», но оглядывалась по сторонам и видела десятки женских глаз, откровенно жаждущих секса. Меня окружали единомышленницы. Не все они были молоденькими и несказанно красивыми, но сегодня будут наслаждаться все!
Когда часы пробили полночь, нам подали фирменную куропатку в белом оперенье с черной грудкой. Вот тебе и обещанная общипанная! Полуфабрикат, что ли? Официант выдержал эффектную паузу (дробь цирковых барабанов пришлась бы кстати) и вдруг ловким движением руки дернул дичь за клювик! Головка взметнулась вверх, утянув за собой все перышки, взору предстало горячее обнаженное тело птицы. Будто сдернул чулок с ноги опьяневшей податливой женщины. Фил зааплодировал. Я еле сдерживалась, чтоб не расплакаться. Стало жалко красивую птаху, совсем недавно живую, с глазами и с головой.
– Может быть, выходить дышать свежий воздух?
Как тонко он чувствует мое настроение! О том, что кручина развозит лицо излишне употребившей дамочки, думать совсем не хотелось.
Мой кавалер получил шубку, вышли на улицу. Мороз быстро приводит в чувство, стало немножко стыдно и немножко смешно. Филипп с моего разрешения закурил. Фрэнк наблюдал за нами вне нашего поля зрения.
– Здесь всегда звезды блещут так ярко? И месяц в полнеба. – Хочется, ну очень хочется выглядеть сентиментальной и поэтичной. Говорят, немцы это любят. С одной стороны – вояки, с другой – непритворные романтики.
– Много ходить снег. Опасно.
– Снегопада в Альпах я не видела.
– Снег ходить завтра, после обеда. Метеосводка.
– А что вы делаете завтра после обеда, Филипп?
– Завтра мы уезжать, последний обед с мать и отец, и уезжать.
– Последний… А мы с вами только что познакомились…
Добродушное округлое лицо парня казалось сейчас особенно симпатичным. А предстоящая разлука – особенно несправедливой.
– Если мадам Зоя пожелать…
– Штейн, фрау! – Резкий окрик Фрэнка заставил вздрогнуть. Что за штейн? Падать или бежать? Я оглянулась, ища разъяснений.
Фрэнк уже стоял за спиной, крепко держал за руки вырывающуюся пожилую женщину. Явно не туристка, из местных. Она что-то ему объясняла, объяснения переходили в крики и в плач. Еще одна загулявшая? Несколько групп отдыхающих лениво потянулись в нашем направлении.
– Фил, уйдемте отсюда.
– Мадам Зоя, это есть фрау Берта. Она просить освободить ее сын.
– Какой еще сын?
– Йохан. Он пугать вас утром.
– Как я могу его освободить? Он в полиции.
– Фрау Берта просить забирать жалоба.
– Не буду я ничего забирать! Человек с мозгами наперекосяк рубит головы кошкам – это нормально? Завтра он будет рубить головы людям! Жестокость у психических больных прогрессирует очень быстро! Я работала в больнице, я это знаю!
Подошедшие шушукались, передавая на разных языках байку о приключениях новой русской. Скоро в нескольких странах мира она обрастет неизвестными мне подробностями. Красиво нарисовалась, сразу не сотрешь. Женщина упала на колени, умоляя меня о сочувствии.
– Фрау Берта уверять: ее сын есть добряк, он не мочь рубить голова! – Голос Фила звучал взволнованно, он явно переметнулся на сторону старухи. Мягкое легкомысленное взаимопонимание, объединившее нас в этот вечер, исчезло разом. Я почувствовала себя отвергнутой.
– А кто рубить голова? Может быть, я сама рубить голова? Фрэнк, я хочу уехать!
– Момент, Зоя Алексеевна!
Полицейский уже подходил. (Несколько часов назад, я вела с ним беседу в спальне). Перехватил широкой лапой тонкое запястье несчастной, рассыпался передо мной в извинениях. Тираду Фил переводить не стал, и так все понятно. Секьюрити свирепо глянул по сторонам, сканируя округу на предмет новых провокаций, щелкнул пультом, усадил меня на заднее сиденье.
– Фрэнк, мы не заплатили по счету! Я слышала, в Европе каждый платит за себя.
– Не страшно, Зоя Алексеевна, счет пришлют на дом.
Машина мягко тронулась. Толпа моих бесплатных пиарщиков, женщина, родившая дауна, и сочувствующий ей Филипп остались за задним стеклом. Оглядываться не хотелось.
Пурга случается в Европе, а оплата страховки – в России
Утро выдалось без приключений, я спала до восьми часов. Завтракали на веранде, среди наглеющих белок. Яночка радостно взвизгивала, ловила зверюшек за хвост. Ирина Сергеевна гладила пальчиком старую знакомую, прыгнувшую на плечо, и загадочно улыбалась. Толстый неуклюжий зверек шлепнул лапкой в вазочку с вареньем и бросился наутек, оставляя на скатерти крошечные следы. А потом пристроился на перильце, совсем рядом, старательно умывался, морщил носик, слизывал вязкую сладость, о чем-то стрекотал в нашу сторону. Стыдил, надо думать, за непродуманный выбор блюд.