Валерия Василевская – Мои миллионы для Яночки (страница 12)

Выгнали парня, словом. Раут уехал в Женеву, работал в гостинице, а через год женился на девушке, служившей в доме Патриции Монтегю.

– Супруги Максимилиана Монтегю?

– Нет, фрау Новикова, мсье Монтегю никогда не был женат. Патриция – его матушка. Курт женился на Флоре Гильберт, так ее звали в девичестве. В положенное время, у молодых родились дети, Артур и Филипп. Вскоре мадам Патриция определила Раутов в «Эдельвейсы», правда, сама к нам не заезжала. Да и мсье Монтегю на лыжах при них не катался: однажды упал неудачно и навсегда потерял интерес к этому занятию.

О Курте ничего плохого не скажу: спокойный человек, сдержанный. Видно, в приюте его правильно воспитали, отвратили от семейных привычек. Однако, домосед, общества избегает: не простил сельчанам предубеждения. Артур – тоже нормальный парень. А вот Филипп…

– Что Филипп? – Я выдержу, я выдержу, я выдержу… Я обязана все понять…

– У него особенные сдвиги, от наследственности никуда не уйдешь. Он считает: прежде, чем ухаживать за девушкой, ее следует напугать.

– Напугать? Зачем?

– Кто знает? Решил, так проще. Не совсем нормальная психика, потому не нормальное поведение. Вместо месяцев вздохов и ухаживаний, которые часто ни к чему не приводят, можно все получить в один день. Стоит женщину основательно зашугать и притвориться спасителем – она вся твоя, гарантированно, сама летит в объятия.

Это уже обо мне! Я тоже летела в его объятия! Боже, как страшно!

А старик между тем продолжал:

– Лет восемь назад, например, Филипп повесил в лесочке собственную собаку, когда наша соседка Лиза Штерн возвращалась из школы. Бедное животное еще дергалось в конвульсиях, Лиза в ужасе бросилась прочь и наткнулась на молодого Раута. Тот ее и успокоил, и домой проводил, и обрюхатил и бросил.

– Родился ребенок?

– Нет. Сейчас молодежь проще смотрит на эти вещи. Но я Лизу не осуждаю. Лучше дурная слава, чем новый живодер в деревне.

Пять лет назад – похожий случай, но Раут переоделся в шкуру медведя. Максимилиан Монтегю, знаете ли, когда дом обустраивал, накупил себе охотничьих трофеев. Чучело долго стояло в холле, потом ему разонравилась, отнести в сарай приказал. Вот Филипп и воспользовался.

Катрин Крисс, молоденькая приезжая продавщица, гуляла недалеко от деревни со своим парнем, как вдруг кусты затрещали, на них бросился косолапый. Ухажер оказался из робких, дал деру. Катрин упала в обморок и опомнилась в объятиях Филиппа. Старая история повторилась.

– Опять бросил беременной?

– Может, оно и к лучшему, что бросил. Для девушки – к лучшему, определенно. Не знаю, как Филипп проводит вечера в городах, но здесь он развлекается от души. Главное, привлечь его к ответственности невозможно: никто не видит, как он свои грязные выходки обустраивает. Был рядом – еще не причина, чтобы жалобу подавать. А что девки наши дуры, так с этим никто не спорит.

Или вот еще происшествие, не хотел говорить, но вы будете проверять мои слова, узнаете все равно. Внучка моя Аннет возвращалась ночью из города. У меня будто сердце чуяло, знал, что братья приехали, заставил сына встречать. И что вы думаете? Нашел ее Генрих в двух километрах книзу, сидит в машине, ни жива, ни мертва. А Филипп ее успокаивает, курточку расстегнул, что-то выпить заставляет. Аннет отца увидала, сразу ей легче стало. Покойник, говорит, на дороге стоял, в саване, с гниющим лицом, с пустыми черными глазницами. Она испугалась, нажала на газ, а на дороге шипы выставлены, все четыре колеса вмиг прокола. Покойник руки к ней протянул и давай вокруг машины ходить, хохотать, выть по-звериному, требовать, чтоб она дверь открыла. Наши бабы думать не способны, у них в нужный момент мозги отключаются. Вот она и отключилась. Какой там покойник? Хулиган в белом лыжном костюме надел страшную маску, какую американцу на свой Хэллоуин придумали, только-то и всего. Сколько просидела без сознания – не знает. Очнулась от стука – Филипп ей в окно стучит, спрашивает, все ли в порядке. Видно, костюм в снег закопал, перешел ко второй части психической атаки. Аннет в мои увещания про плохого Раута не верила, он ей с детства нравился. Дверь открыла и пустила его рядом с собой на сиденье. Страшно подумать, чем дело могло закончиться, у парня выходки с каждым разом все заковыристее.

К счастью, тут и Генрих подоспел. Рауту под дых надавал, в челюсть добавил. Пообещал убить, если еще хоть раз рядом с дочерью увидит. А в тюрьму посадить не удалось: Аннет категорически отрицала, что Филипп Раут ее пугал, бумаги против него подписывать отказалась.

– Полиция на место выезжала? – осведомился Фрэнк.

– А что толку? Всю ночь шел снег, следы заметены, шипы исчезли.

– Разве машина Аннет не стояла до утра на шипах?

– Нет, не стояла. Нам под угрозой большого штрафа запрещается оставлять транспорт на узких дорогах. В случае аварии, эвакуатор работает день и ночь. Туристы круглосуточно приезжают и уезжают, нельзя создавать пробки. Железные полоски с шипами водитель эвакуатора бросил в кусты, с собой взять не догадался. К утру их на месте не оказалось.

– А сам Раут что говорит по этому поводу?

– Гулял, увидел машину, помог девушке прийти в себя. Странных звуков не слышал, страшных людей не видел. Никто ему не поверил, но и прямых доказательств против него нет.

– Три раза находился рядом с местом преступления – это уже весомый аргумент в пользу обвинения.

– А кто обвинять будет? Девушки вышли замуж, разъехались в разные стороны. Им старое ворошить не с руки, могут начаться осложнения в семейной жизни. А моя внучка от своих убеждений не отступает, упрямая, как коза. С вами, я слышал, еще хуже сделал? Кошек матери не пожалел?

Я молча кивнула. И старик сочувственно покивал.

– На Йохана вину перевел… Этот Йохан всю жизнь с топором ходит, мухи не обидел, да примет Господь его душу…

Вот и судите теперь, мадам Новикова, мог ли я вам щенка отдать? Как услышал, что собака останется в «Эдельвейсах», сердце у меня заболело. Тварь беспородная, в глазах людей гроша ломаного не стоит, а все живая душа. И она на свет родилась, чтоб жизни своей короткой порадоваться. А не чтоб болтаться в петле.

Я молча согласилась. Слезы копились у глаз. Я обязана быть сильной, холодной и сдержанной… Я обязана, обязана, обязана, сама не знаю, зачем.

– Зоя Алексеевна, могу я сказать господину Готлибу, что Филипп Раут уже уехал? Что если он доверит нам щенка, мы обязуемся увезти его с собой?

Я кивнула, Фрэнк перевел.

– Можем заплатить, сколько скажете, и напишем обязательство никому животное не передавать, – добавил от себя.

– Какие деньги, какая расписка? – Старик с облегчением заулыбался, замахал обеими руками. – Хороших людей сразу видно. Я перед юной фрекен виноват, надо скорее исправляться. Я ей теперь двух собачек подарю, одну живую, другую самодельную.

С этим словом, герр Готлиб подошел к полке и снял фигурку лайки. Вроде, простенькая композиция: сидит песик, виляет хвостом и смотрит вверх на хозяина. В мои глаза смотрит, значит, я его хозяйка и есть. И столько в собачьем взгляде беспричинной искренней преданности, сколько в нем доброты, сколько и желания самоотверженно служить людям, что плакать захотелось еще сильнее. Как смог старый мастер добиться психологического эффекта, какими изгибами показал?

– Ну а вы, молодой человек, – обратился Вэйн Готлиб к Фрэнку, – в самом деле хотите выбрать сыну игрушку? Или это был ловкий предлог, чтоб меня-старика заманить?

– В самом деле, хочу. Я домой привожу сувениры отовсюду, где побываю.

Мы набрали у мастера два пакета скульптурок, достойных выставки. Аннет принесла собачку, сидящую в легкой корзинке. Я хотела забрать детеныша, спрятать под куртку, но Вэйн настоял, чтоб корзинка с подушечкой остались у нас.

– От них пахнет родным домом. Для щенка, отлученного от матери, это очень важно. Тосковать будет меньше.

Когда мы вернулись в усадьбу, троица сидела у камина, к обеду никто не прикоснулся.

Я велела Марте нести первое, отдала дочке собачку (визги, восторги, вопросы, настороженный взгляд Ирины), поднялась наверх, достала из-под подушки перчатки, кинула на подоконник в коридоре – кому надо, уберет. Обед, может быть, был замечательный, я вкусов не замечала. Фрэнк обещал молчать. Моих слез не видел никто. За ужином я попросила Ирину Сергеевну созвониться с лечащим врачом Яночки и выяснить, какую страну и какой климат он ей порекомендует. И объявила команде о скором отъезде.

По грудь в зыбучих песках

Тем же вечером я открыла заветный ноутбук и набрала: «Эдельвейсы», Рауты. Ответ появился тут же. Особняк куплен в 1960 году, Курт и Флора наняты лично мадам Патрицией Монтегю в середине семидесятых. Запрет на сбор информации. Ни одного документа, ни единого отзыва от прежних работодателей, нет биографий и характеристик. Найм на работу пожизненный, увольнению не подлежат ни при каких обстоятельствах. Приведенные ниже пункты Договора показывали, что Раутам легче дом подарить, чем выгнать их из дома – дешевле обойдется.

– Ну и? Что это означает? Интерпол запросили, а что творится под носом, не выяснили?

Я сидела в рабочем кресле за необъятным столом в кабинете мсье Монтегю и делала вид, что не зря являюсь его преемницей. Впервые за время нашего «сотрудничества», не мадам смущалась перед секьюрити, а они переминались с ноги на ногу передо ней.