Валерия Василевская – Мои миллионы для Яночки (страница 11)

Развернулась и двинулась не оглядываясь. Ирина может обидеться. Как хочет. Нет у меня моральных сил на споры с нею, неужели сама не понимает?

Старик обитал в трехэтажном коттедже ничуть не хуже нашего. Круговые веранды окольцовывали дом на каждом уровне, и перила выглядели поузористее.

– Вэйн Готлиб с семьей, – пояснил Фрэнк, – сдают комнаты на верхних этажах и содержат недорогой ресторанчик внизу, кормят небогатых туристов и своих постояльцев. Семья состоит из четырех человек: Готлиб старший, сын с женой и молодой дочерью. Законопослушны, не привлекались, не попадались, в преступных организациях не состояли, все четверо.

– Вы знали их раньше?

– Вы предупредили нас о поездке за два дня. Этого времени достаточно, чтоб изучить досье каждого жителя деревни, работников ближайших магазинов и развлекательных заведений. Кроме того, получены сведения из Интерпола и местной полиции, что в настоящее время в окрестностях Буварит не присутствуют и сюда не направляются разного рода опасные элементы.

Вот оно что, а я думала, они только ходят за мной молчаливыми тенятниками. Когда ж информацию изучают?

– Фрэнк, если вы такой осведомленный, подскажите, в чем дело? Чем я ему не понравилась?

– Я полагаю, Зоя Алексеевна, что вы сами Готлибу по душе. Он не захотел, чтоб собака досталась Рауту.

Неужели, меня опять подвела мнительность?

– Услышав фамилию Раута, старик резко сменил тон. Возможны старые личные обиды, такими сведеньями мы не располагаем.

– А как, по-вашему, он поверит мне на слово, что щенок уедет с нами?

– Причин для недоверия нет. Но Готлиб – человек пожилой, в этом возрасте возможны не логичные поступки. Не стоит на него обижаться.

В самом деле, не стоит, правильно Фрэнк рассуждает. С хорошим человеком посоветоваться приятно, будто камень с души упал. И что на меня накатило? Собак в питомниках много, любую заберем.

Мы поднялись на крыльцо и вошли в зал, оформленный, насколько я понимаю, в стиле средневекового трактира. Стилизованная под старину, нарочито простая деревянная мебель и потолок с диагональными брусьями напоминали декорацию из фильмов о прекрасных декольтированных простолюдинках, коварных королях и славных мушкетерах. Множество полочек, заставленных деревянными зверюшками, делали заведение оригинальным и притягательным. Современные гости без шпаг и чепцов поедали горячий обед, их обслуживали мама и дочка в национальных костюмах. Красиво и к месту.

– Присядьте, Зоя Алексеевна. – Фрэнк подвел меня к свободному столику и галантно подвинул стул. – Я захватил трубку с веранды. Скажу бармену, что хочу выбрать игрушку для ребенка. Что-нибудь заказать?

– Кофе. У вас есть дети?

– Трехлетний сын. – Эти слова были сказаны с любовью и грустью. За печальной улыбкой Фрэнка скрывалась женщина, ждущая и желанная. А обо мне хоть кто-то взгрустнул в Москве хоть разок? Некогда ему там вздыхать, ему даже спать некогда…

Фрэнк направился к стойке и о чем-то заговорил с элегантно лысеющим мужчиной, протиравшим бокалы. Тот принял курительную принадлежность отца, улыбнулся и сказал пару слов в сотовый. Готлиб явился скоро, повел взглядом в нашу сторону, нахмурился, но от разговора увиливать не стал. Подошел, тяжело по-стариковски опустился на стул.

– Мадам Новикова ждет от меня объяснений, так понимаю?

– Хотелось бы знать, герр Готлиб, чем вызвано ваше недоверие к честным людям? – произнес охранник с улыбкой, как будто ничего особенного не произошло. И сразу же попросил продемонстрировать всех героев «Большого путешествия».

– Если заказ значительный, пойдемте в другую комнату, там выбирайте, на что глаз ляжет.

Разумно, не в общем зале отношения выяснять. Следом за «папой Карло», мы двинулись в мастерскую. Полки высились здесь в потолок, заставленные деревянными фигурками разной степени готовности. Девушка принесла две чашечки кофе и, ласково улыбаясь, поставила на низенький столик для гостей. Мы уселись на мягкий диванчик, с интересом оглядываясь. Скульптурки были выполнены реалистично, с неким налетом юмора – знать, не перевелись еще мастера в швейцарских Альпах. Следовало сочинить комплимент, но я нервничала, ничего складного на ум не приходило. Вэйн понял мое состояние.

– Я вижу, что обидел вас, мадам Новикова, – произнес он, усаживаясь напротив, – простите старика. И ребенка вашего обидел, самому на душе тяжело. Вот послушайте, что расскажу, а потом рассудите, как поступили бы вы на моем месте.

Я молча кивнула и отхлебнула кофе. Фрэнк выпил чашечку залпом и принялся за работу переводчика.

У них по роду жестокость идет

– Я Курта Раута знаю давно, – начал пожилой мастер, – и отца его знал, и деда. Гнилая семейка. У них по роду жестокость идет.

Похоже, я побледнела. А Фрэнк насторожился.

– Жестокость к людям, и жестокость к животным, – беспощадно добавил старик, – так уж они все устроены. Дед Курта, Вильгельм Раут, работал на скотобойне, и сын его, Фриц с младых ногтей там подвизался. Я работников бойни не осуждаю, весь мир мясцо кушает, кто-то должен скотину закалывать. Но только животных, употребляемых в пищу, и только на работе. На собак и кошек эта деятельность распространяться не должна, правильно я рассуждаю?

Я молча кивнула, чувствуя, как ладони холодеют до самых плеч. Фрэнк нахмурился:

– Какие у вас есть факты?

– Факты есть, доказательств нет. Ну а местные ничего вам не скажут, сор из избы выносить никому не охота. Да и я потому разболтался, что жалко мне вас, мадам Новикова.

– Вам жалко меня? С какой стати?

– Как это, с какой? Молодая, красивая, богатая, а с младшим Раутом дружбу водите. Как бы до большего дело не дошло, беда будет… Простите, Зоя Алексеевна, он именно так сказал. Прекратить разговор?

– Переводите дословно. Я не из тех, кто прячет голову под крыло. – Одному Богу известно, как мне захотелось спрятать свою бедную головушку, пылающую от стыда.

– Придется вам верить мне на слово, – переводил охранник откровения старика. – Рауты из соседней деревни Сохали́, слышали о такой?

– Где жил Йохан?

– Вот-вот. Этот Йохан приходится Рутам кровной родней, хоть и дальней, в их роду изредка дауны появляются. А мужчины с садистскими наклонностями – регулярно, один за другим. Вот вам примеры. Дед Вильгельм, родился в начале века, на первую мировую войну не попал – был молод. И на вторую не призывался – повредил руку в горах, сочли не пригодным. Зато подрядился соседний городок Фрекенбург от бродячих животных очищать. Сами понимаете, военное положение, много бесхозных животных развелось, голодных, агрессивных. Муниципалитет был вынужден принимать меры, на каждую бродячую животину выдавал по патрону. Раут патроны экономил, вешал собак и кошек в своем сарае. Я был тогда мальчишкой, мы с друзьями, бывало, в тот сарай через щелочку заглядывали. Дети любопытны, сами знаете, детей привлекают сцены жестокости, если они описаны в страшных сказках. А видеть, как отец учит сына вздергивать пушистого рыжего пса – страшно, до рвоты. Я после таких сцен по нескольку дней в себя прийти не мог. Зачем мы туда бегали? До сих пор вспоминаю с дрожью.

Помню, как плакала моя мать: у нас пропал кот. Люди говорили, что видели его в руках пятнадцатилетнего Фрица. И в других домах исчезали кошки и собаки, иной раз – прямо с цепи. В промежутках между поступающими партиями, мальчишка развлекался от скуки. Отвращение к Раутам нарастало, матери стали бояться за своих малышей: тяжелый, пропитой взгляд Вильгельма не предвещал ничего хорошего. Мальчишка Фриц ходил по деревне и усмехался. За спиной – ружье, на поясе удавка.

Однажды, дом Раутов загорелся. Не ночью, а белым днем, когда хозяева уехали в город. И сарай проклятый сгорел, и скотный двор. Наши мужчины двери вышибли, овцы да свиньи разбежались, а добро хозяйское никто спасать не стал. Когда Рауты вернулись к вечеру, их ждали дымящиеся головешки. И никто ночевать не пустил, пришлось возвращаться в город, к родне.

Полицейский потом долго ходил по деревне, вызнавал, не было ли поджога. Даже нас, подростков, вызывали в участок, допрашивали. Но деревня стояла стеной: никто ничего не видел. На том и дело закрыли.

Я так думаю, был поджег, избавились люди от садистов. А детям пример показали: скотина ни в чем не повинна, ее на жестокую смерть обрекать нельзя.

После этого случая, Рауты исчезли из наших мест. Я долго ничего о них не слышал, пока в середине шестидесятых в газетах не промелькнуло сообщение о Фрице Рауте. Тридцатишестилетний работник скотобойни в приступе ревности убил жену и разрезал ее на куски. По частям любимую женщину носил на работу, забрасывал в чаны, где варилась колбаса. За этим занятием его и поймали. Фрицу присудили пожизненное заключение, двенадцатилетнего сына Курта отдали в детский приют.

Курт Раут появился в наших краях в начале семидесятых, хотел строиться на земле деда, к тому времени умершего. И даже слепил времянку, она до сих пор там стоит. Красивым был парнем, не наглым, без тупой садистской злобы в глазах. Но сельчане его встретили враждебно. Девки боялись попасть в фарш, парни грозили новым пожаром. Наши дети из поколения в поколение передавали друг другу легенды об обитателях сгоревшего дома. В их понимании, здесь жили людоеды, статья в газете подтвердила это мнение.