Валерия Струганова – Отклик (страница 3)

— Я, — голос сел. Павел откашлялся.

— Тогда объясните. Прямой эфир. Станция «Отклик» исчезает на глазах у миллиарда зрителей. Пятьдесят человек экипажа пропадают. А вы тут сидите в спортивном костюме, с разбитой губой. Как это понимать?

Павел, собираясь с мыслями, молчал. Потом шумно втянул носом воздух, собираясь ответить, но Коростылёв перебил:

— Станция была не просто научной. Там стояла аппаратура двойного назначения. Ваш экситонный мост — это стратегический ресурс. Если технология похищена… у нас проблемы.

— Станцию строил «Роскосмос», — сказал Павел. — А мы, «Заслон», построили начинку: кристаллотрон, резонаторы экситонного моста, собрали телескоп «Гросс» для ИКИ РАН. Ну, ещё — костюмы, виброполы.

— Тем более, — отрезал Коростылёв. — Уязвимости вашей начинки знали только вы и ваш наставник — Иван.

Званцев поднял руку.

— Погодите, Коростылёв. Давайте сначала разберёмся, что вообще произошло. — Званцев заглянул в папку, подслеповато щурясь, и начал читать по бумажке: — Мне докладывают: за час до эфира вы кричали в канал про сигнал. Про… э-э… всплеск в тера… чего? А, терагерцах. — Он поднял глаза. — Это что вообще такое — терра… герцы?

— Терагерцы, — поправил Павел. — Частота. Выше гигагерцев.

— А, частота. — Званцев вернулся к бумажке. — Дальше: про «лин-зи-ро-ва-ние». — Он снова поднял глаза. — Это какие-то очки, что ли?

Линдер хмыкнул, но промолчал.

— Искривление света под действием гравитации, — с еле заметным вздохом сказал Павел.

— Ага. — Званцев постучал пальцем по бумажке. — И вот вы кричали всё это, а ваш наставник вас… э-м-м… послал. Так?

Павел сжал челюсть.

— Это была научная дискуссия.

— А по мне — вы что-то знали. Вы шесть раз, как сказано в документах, летали на «Отклик». Имели доступ к аппаратуре. Может, у вас пробудилось желание с нами чем-то поделиться?

— Я ничего не знал.

— Тогда давайте по порядку, — Званцев откинулся на стуле. — Что вообще делает ваша станция? Только без этих… экзискелетонов ваших.

— Экситонов.

— Какая разница!

Павел выдохнул.

— «Отклик» — автономный научно-производственный комплекс. Первая космическая станция в программе «Роскосмоса» по колонизации точек Лагранжа. L2, в полутора миллионах километров от Земли. Гравитация Земли и Луны в точке либрации уравновешена — станция висит почти без затрат топлива. Гравитация земная, центробежная. Два кольца диаметром 1,8 километра вращаются в противоположные стороны — гасят гироскопический момент, чтобы станцию не начало разворачивать, как волчок на ладони. Построена для старта с неё межпланетных миссий — к Марсу, к поясу астероидов, к Титану… Держится на трёх китах: кристаллотрон, резонаторы экситонного моста и экситонный телескоп «Гросс», который и видел всплески…

Званцев поморщился.

— Телескоп? А, та штука, которая звёзды фотографирует? — Он треснул ладонью по столу. — У нас станция пропала! Пятьдесят человек! При чём тут ваш телескоп?! Давайте-ка ближе к делу.

Линдер шагнул от стены, его глаза загорелись.

— Полковник! Вы не понимаете, что такое «Евгений Гросс»! Это не штука, которая звёзды фотографирует! Телескоп мы назвали в честь Евгения Фёдоровича Гросса — советского физика, который первым увидел спектр экситона! Наш телескоп уникален! Всем, и может быть, даже вам, в чём я сильно сомневаюсь, известен телескоп «Джеймс Уэбб» — его зеркало составное из восемнадцати сегментов, каждое — шесть с половиной метров. Его построили на Земле и отправили в космос в сложенном виде, чтобы поместился в ракету, а потом долго мучились с калибровкой: сводили на орбите сто двадцати шестью микродвигателями, юстировали нанометрами. А зеркало у «Гросса» — монолит! Его строили прямо на «Отклике», в космосе, и прямо из композита, который создавали здесь же, в кристаллотроне! У него зеркало — девять метров без швов и зазоров! — Линдер попытался показать руками, какое оно большое. — Он видит в терагерцах, там, где «Уэбб» слеп! И всё это возможно только благодаря экситонному композиту на основе топологического изолятора, который…

— Погодите, — перебил Званцев и повернулся к Павлу. — Он сказал — топологический изолятор?! Изолятор — это же камера предварительного заключения. Зачем вам обезьянник в космосе, да ещё топологический?

Павел вздохнул уже совсем тяжело.

— Топологический изолятор — это материал, который не проводит ток внутри, но проводит по поверхности. Электроны движутся по односторонним траекториям. Если ударить — материал не треснет, а перестроит решётку. При ударе энергия уходит в свет — сиреневая вспышка, которую мы видели на тестах. Тепло рассеивается. Электроны просто обходят повреждённое место, как вода камень. Из-за этих свойств топологический изолятор почти не нагревается и не потребляет энергию. Поэтому «Гроссу» не нужна громоздкая система охлаждения — ни жидкий гелий, ни многоступенчатые криоэкраны, как у «Уэбба». Но главное — отсутствие тепловых помех. Обычные телескопы слепнут в терагерцевом диапазоне: собственное тепло забивает сигнал. «Гросс» видит там, где другие видят только шум.

— Эффектно, — заметил Коростылёв.

Павел кивнул, радуясь этой малой поддержке, и с оживлением продолжил:

— Мы работаем с пентателлуридом гафния — HfTe₅. Это единственный известный материал, у которого топологические свойства под воздействием космической радиации не слабеют, а усиливаются. Обычные полупроводники живут в космосе от силы пару десятилетий, а потом всё: деградация. Даже лучшие из разработанных материалов могут успешно перенести высокие дозы гамма-лучей – до 5,5 миллионов грей и потоки электронов – 30 квадриллионов на квадратный сантиметр. Такие дозы, например, получит космический корабль за пятнадцать лет полёта. А пентателлурид гафния живёт столетиями. Каждый пролетающий протон, каждый гамма-квант не разрушают кристаллическую решётку, а достраивают её, делают прочнее, стабильнее. Это как мышца, которая от нагрузки не рвётся, а крепнет. Чем дольше материал находится в космосе, тем прочнее он становится. Из него мы строили корпус станции и шаттлов. Из него построим звездолёты для дальних миссий.

— Суперброня? — оживился Званцев.

— Нет. Умный материал.

— В смысле?! У него есть мозги?

— Мозги есть у моих специалистов, — перехватил разговор Терехов, — которые выращивают аш-эф-тэ-пять в печах при 400-500 градусах в запаянных кварцевых ампулах методом газотранспортных реакций и получают кристаллы размером в целый сантиметр!

Званцев расхохотался.

— Как же из таких маленьких кристалликов построить станцию диаметром почти два километра?!

— Пентателлурид гафния — это слоистый материал с ван-дер-ваальсовой структурой, — сказал Павел. — Его можно отслаивать на атомарные слои, как чешую. Мы строим стены не из монолитных кристаллов. Кристаллы — всего лишь закваски, матрицы.

— Дрожжи, что ли? — не понял Званцев.

— Представьте ящик, — Павел говорил, для пущей ясности изображая всё руками. — На дно вы кладёте несколько апельсинов в шахматном порядке. Это матрица. Потом засыпаете доверху хаотичной смесью — мелкими, крупными, кривыми апельсинами. И они сами ложатся в промежутки. Это самоорганизация. Система стремится к минимуму энергии, закваска просто задаёт порядок.

На лице Званцева мелькнуло понимание.

— Так и здесь. Кристалл-закваска гафния-теллурид-пять задаёт решётку. Мы заливаем формы жидким экситонным композитом — прекурсором, и он кристаллизуется в ту же структуру. Потому что это энергетически выгодно. Через неделю — готовая стеновая панель с квантовыми свойствами. Маленький кристалл заквашивает тонны материала.

Званцев задумался и сильно затянулся сигаретой.

— Ладно. А экзискелетоны ваши?

— Экситоны, — терпеливо поправил Павел. — Пары «электрон — дырка».

Званцев поперхнулся дымом.

— Какая дырка? Вы что, Гранёв, неприличное рассказываете?

Терехов схватился за голову и тихо засмеялся. Павел поднял руки, уже собираясь изображать, но решил, что в этот раз не стоит.

— Дырка — физический термин. Электрон покидает место в кристаллической решётке — остаётся дырка. Пустота с положительным зарядом. Электрон и дырка притягиваются и кружатся. Это экситон. У кристаллов-близнецов, выращенных вместе, экситоны запутаны парами. Триллионы пар! Далее на «Отклике», мы их доводим до нужного квантового состояния при 70 тесла и 4 кельвинах в кристаллотроне, а потом один кристалл остаётся на станции, второй — его двойник — отправляем на Землю, при этом он продолжает быть с первым единым целым. Это и есть экситонный мост.

— Дырки… пары... кружатся... магнитофоны... — Званцев потёр виски. — Гранёв, у меня уже голова кружится как ваши дырки с электрониками! Нельзя ли попроще?

— Понимаете, полковник, проще так. — Павел поставил локти на стол. — Представьте два одинаковых камертона. Настроены в унисон. Один здесь, другой — на другом конце Вселенной. Я ударяю по своему — второй начинает звучать сам. Мгновенно. Но цена… Десятиминутный сеанс экситонного моста приводит к деградации решётки и выжигает кристальную пару дотла. Поэтому нужен запас. Представьте: космический корабль, улетая к звёздам, должен взять в полёт кристаллы для каждого сеанса связи, их двойники должны остаться на Земле. Я шесть раз летал на «Отклик», возил партии двойников на Землю в криогенных контейнерах. Каждый рейс — как спецоперация. А теперь…