Валерия Макарова – Пока мы горим (страница 6)

Занимаемся мы не только верхом. У нас есть много разных тренажеров для развития силы и ловкости. Проходим и теоретические курсы на выбор: этикет, история, точные науки, музыка. Мы с Изуми ходим на историю и этикет.

13.00. Большой перерыв до 15.00. Как я и надеялась, взглядов стало значительно меньше. Мы неспешно обедаем и идём в просторный спортзал. Никогда не помешает отработать парные элементы. К нашему большому сожалению, в зале уже разминаются Шила и Эрика. Шила – моя главная соперница. Её черные волосы, цвета вороного крыла, всегда собраны в высокий хищный хвост. Ещё больше агрессии ей добавляет татуировка. Тот, кто её делал, явно хотел, чтобы она оставляла неизгладимое впечатление – два чёрных крыла, вокруг ярких золотистых глаз. Мне она всегда напоминала супергероя из мультиков, что нам показывают на выходных.

Шила бросает на меня взгляд полного превосходства, вчера на смотрах она заняла первое место:

– О, Бона, – она хищно ухмыляется мне, – если хочешь сделать работу над ошибками, лучше тебе покататься в другом зале… С матами.

Эти слова для меня как пощечина. Будто мало того, что от вчерашнего провала этого проклятого сальто назад, я рискую перечеркнуть все шансы на то, чтобы стать тренером. Партнерша Шилы по номерам Эрика злобно подхихикивает. Собственных колкостей придумать ума не хватает.

– Поздравляю с победой, – кажется от моей шеи начинает валить пар, – только не надейся на подобный успех в будущем.

– Хорошо, не буду, – она игриво склоняет голову на бок, – надежда ни к чему, когда ты топишь сама себя.

Порыв гнева дергает меня вперед, но Изуми успевает твердой рукой удержать меня. Сорванное вчера сальто не просто лишило меня победы и подарило новые синяки. Шила обошла меня на 12 очков. За оставшийся спортивный сезон мне сложно будет нагнать этот отрыв. От злости на себя и страха за свое будущее мне хочется как можно сильнее задеть ее в ответ:

– По крайней мере, я не строю карьеру через популярность своего тренера.

Шила бледнеет, а её и без того тонкие губы почти исчезают с лица. Несколько лет назад она перешла в группу тренера Алехандро Уильямса. Он давно стал личностью медийной, невероятно популярной в сети. Все знали, что судьи набрасывают балл-другой его спортсменкам, чтобы получить свои бонусы от его покровителей. Массивная Эрика делает шаг вперед, готовясь броситься на меня с кулаками по одному кивку Шилы. Эти двое так и не успевают сообразить, что им делать со мной – Изуми хватает меня за руку и тащит к выходу:

– Хватит, отношения будете выяснять на арене

Мы с Шилой обмениваемся презрительными взглядами, и я выхожу из зала.

– Вот стерва, – говорю я Изуми.

– Согласна, – она накручивает косу в шишку, нервно покусывая губу, – Но и ты тоже хороша. Нам всем хватило бы там места, если бы ты могла хоть иногда промолчать.

Я не знаю, что сказать в своё оправдание. Изуми редко строжится на меня, да она и права. Из-за меня нам теперь негде тренироваться.

Рейбский браслет у меня на руке начинает мигать неярким синим светом. На нём появляется короткое сообщение – «S73—13, к директору». Изуми понимающе кивает:

– Тебе надо идти, я пока на улице позанимаюсь, – она уходит, разминая плечи.

В животе начинает покалывать. Что если Коробейникова прямо сейчас отменит наш уговор, потому что я не вытянула сальто вчера?

Лампы белого коридора подрагивают в такт моему нервному шагу. Я захожу в просторный кабинет директора. Вдоль стен здесь стоят стеллажи с бесчисленным количеством папок и книг. Всё, что здесь есть стоит немало. Широкий письменный стол, два кресла и небольшой диванчик с кофейным столиком – всё с тонкой резьбой.

Госпожа Коробейникова сидит в своём кресле за столом и пьёт чай. Портрет президента строго смотрит на меня из-за её спины. Я всматриваюсь в её суровое лицо. Она рождена свободным гражданином, так что у неё нет ни номера, ни каких-то других татуировок.

– Я очень разочарована, Бона, – ее голос раздирает меня на куски, – то, что произошло вчера, подрывает мое доверие к тебе, – уголок ее рта чуть дергается, – и мою репутацию.

Мое тело само собой складывается пополам, отвешивая самый глубокий поклон, который возможен:

– Простите, госпожа директор, – я не смею разогнуться назад и, подрагивая, разговариваю с цветастым ковром с коротким ворсом, – Мне очень жаль, что я вас подвела.

Коробейникова тяжело вздыхает:

– Выпрямись.

Я молниеносно выполняю ее приказ, но так и не смею отвести взгляд от ковра.

– Шансы малы, – я слышу как позвякивает ее кружка о блюдце, – остался последний этап в сезоне. Не вытянешь сальто и там…

Она молчит, но мне совсем нечего сказать. Сглотнув, я поднимаю взгляд выше и упираюсь в её левое плечо. Так боковым зрением можно заметить её эмоции, не навлекая новый гнев за неуважительный взгляд глаза в глаза. Коробейникова неспешно подливает чай в свою изящную кружу:

– Вивьен сказала, у тебя есть несколько идей для нового номера, верно, Бона? – её голос не выдаёт никаких эмоций – ни недовольства, ни одобрения.

Я предательски вздрагиваю. Неужели Вивьен вообще слушает, что я ей говорю? Нужно собраться, это мой шанс:

– Это так, госпожа директор, – правая ладонь подрагивает и я аккуратно увожу её за спину.

Госпожа Коробейникова с лёгким вздохом отставляет от себя чашку с чаем:

– Как ты думаешь, вы сможете его поставить?

– Не знаю, – я прикусываю язык. Слова подобрать сложно, и я звучу явно неубедительно, – кхм, это… Пока лишь небольшие отдельные идеи. Вивьен, то есть, госпожа Драйзер мне не говорила, что вы заинтересовались этим. И я… Пока не думала о полноценном выступлении.

– Ясно, – она смотрит на меня тяжелым взглядом, – Я планирую дать тебе разрешение на постановку.

Кабинет словно покачнулся из стороны в сторону.

– Это правда? Вы не шутите? – сердце у меня в груди бешено колотится, собственный номер – предел моих мечтаний.

– Конечно, правда, – Олимпиада улыбается мне, вся её строгость тут же пропадает, – я всегда видела в тебе прекрасного хореографа. Некоторые преподаватели осуждают тебя за излишнюю самодеятельность, но я всегда считала, глупо думать, будто хоть немного одаренный рейб может нанести вред нашему государству, – ее лицо вдруг каменеет, а в глазах не остается и тени приветливости, – но, помни о нашем уговоре. Если провалишься на финальных просмотрах – о тренерстве можешь забыть.

Легкая дрожь пробегает по всему моему телу. Как бы я хотела, чтобы она не ошиблась во мне. Я сглатываю ком в горле и решаюсь на продолжение разговора:

– Госпожа Олимпиада, могу я задать вам вопрос? – получив ободряющий кивок, смело продолжаю, – почему вы хотите дать этот шанс именно мне?

Директор тяжело вздыхает и отвечает мне далеко не сразу.

– К сожалению, я не могу помочь всем своим талантливым девочкам. Каждый год мне приходится бороться за то, чтобы оставить вас у себя, а не передавать первому и второму филиалам. Ты не хуже меня знаешь, что у нас проблемы с финансированием. Мне становится всё труднее покупать новый материал. Хорошо ещё, что тебя никто брать не хотел.

– Из-за подозрения на инакомыслие? – есть хоть какие-то преимущества в моей подпорченной характеристике.

– Да, именно из-за этого, – она вдруг становится совершенно усталой, – Никто не хочет проблем в работе. Проще использовать более податливый материал, – госпожа Коробейникова встаёт из-за стола, чтобы налить себе свежую кружку чая, – Я же считаю, что это не даёт никакого развития спорту. Поэтому беру таких проблемных девочек как ты или Шила, – два кубика сахара звонко плюхаются в кипяток, – Я уверена, твоя постановка оставит свой след. У тебя свежий взгляд на программы, ты стремишься использовать новые редкие элементы, – Она возвращается к столу, – у тебя будут получаться прекрасные номера. Но для этого нужно очень много работать, ты понимаешь это?

Тоненькая ложечка постукивает о края её кружки.

– Конечно, госпожа Олимпиада. Я готова трудиться так усердно, как только нужно. Вы, ведь, знаете, наш спорт для меня это смысл моей жизни. Без него я ничто.

Она делает бесшумный глоток.

– Я рада, что ты это осознаешь, – чуть помедлив она продолжает, – И не забывай, если тебе все-таки удастся стать настоящим тренером, тебе позволят самой воспитывать своих детей, – в уголках её губ появляются неприятные морщины.

– Я помню об этом, госпожа директор, – не знаю, почему она думает, что это так важно.

– Прекрасно, – госпожа Коробейникова становится сама собой, – Можешь идти. Разрешение на работу с девочками я тебе пока дать не могу, но можешь начинать вынашивать планы на настоящий номер.

Я кланяюсь госпоже с искренней благодарностью и трепетом.

Шанс поставить свою хореографию – один из шагов в сторону карьеры тренера. Лучше этого ничего и представить нельзя. А что касается детей… Это вызывает у меня смешанные чувства. Рейбам нельзя воспитывать своих детей, они обязаны отдавать их государству, когда тем исполняется три месяца.

Большинство рейбов выросло без родителей, мы не имеем ни малейшего понятия о том, кто они и что из себя представляют. Я не чувствую себя ущербной из-за этого. Рейбство существует так давно, что семья потеряла для нас ценность. Очень редкие рейбы живут в семьях. Это либо дети тех, кто выделился особыми заслугами, либо рейбы, купленные хозяевами их родителей. Таких единицы.