Валерий Воронков – Дешан (страница 3)
Руки самопроизвольно начали обшаривать всё вокруг, но всюду натыкались на доски. А по бокам всё время что-то хрустело и хрустело. Пощупал – бумажное. Лепестки какие-то.
«Ба-а! Да это же венок! – дошло до него. – Господи! Живьём, чо ль, схоронили?».
Снова ощупал руками всё вокруг. Сомнений больше не оставалось: он лежал в самом настоящем гробу.
Лёгким уже не хватало воздуха, грудь судорожно вздымалась, всё тело покрылось липкой испариной. И тут Дешан понял, что это не розыгрыш, что его на самом деле по какой-то случайной ошибке заживо похоронили.
– Ну, нет, – прохрипел погребённый и с трудом перевернулся в гробу на живот. Долго прилаживал руки к днищу. Как смог, согнул ноги в коленях. Спиной уперся в крышку и что есть мочи рванулся вверх.
– И-ах!
Доски заскрипели, гвозди с визгом, нехотя, начали вылазить.
– И-ах!
Холмик на могиле заходил ходуном. Ещё не улежавшийся суглинок шуршал и осыпался к соседним крестам. Страшное зрелище наблюдала сверху лишь луна.
Огромные гвозди в изголовье вылезли полностью. Упершись на руку и поддерживая на плечах крышку гроба и всю тяжесть земли, Дешан другой рукой загибал гвозди в сторону, чтобы не пораниться. Комья суглинка посыпались в гроб.
Загнув гвозди, Василий Павлович стал запихивать землю под себя, а ногами отбрасывал её ещё дальше. В образовавшуюся между днищем и крышкой дыру просунул голову, а затем и плечи.
– И-ах!
Как крот протиснулся дальше. Рыхлый грунт забил рот, нос, уши. Голову сдавило, словно обручем. В закрытых глазах вдруг увидел ослепительно яркий свет. И в этом свете присутствовал ещё более яркий силуэт, напоминающий человека с крыльями.
Дешан никогда не верил по-настоящему ни в чёрта, ни в Бога, всю жизнь полагаясь только на свою силу и удачу. В церковь почти никогда не ходил, а крестился лишь по привычке, да и то потому, что так делают все. Молитв, кроме «иже еси на небеси» (да и то не до конца), он не знал ни одной. В общем, Бог для него был неким аморфным существом, с которым в бессонные ночи можно запросто побеседовать, поделиться своими горестями и радостями, ничего у него не прося и не требуя.
Но сейчас, когда он уже не дышал, так как воздух в гробу давно кончился, Дешан понял, что видит самого настоящего ангела. И видимо, ангела смерти.
«Всё, – подумал он, – смерть моя очень хреновая. Я думал, что умру на воле, на берегу Волги-матушки, где меня братва и похоронит. А тут – живьём, в гробу».
Неожиданно перед Василием Павловичем пронеслась вся его жизнь: детство, всё его бурлачество, друзья-товарищи, Пелагея, детишки родимые…
Дешану почудилось, будто ангел поманил его рукой. И так ему захотелось приблизиться к нему, что он рванулся вперед, вытянув руку вверх.
Рука вырвалась из земли, и кожу обожгла ночная прохлада. Из дыры в могилу донеслась песня: «Эх, дубинушка, ухнем! Дёрнем-подёрнем да ухнем!».
Ещё глоток воздуха добрался до лёгких. Ангел куда-то пропал, но мозги просветлели. А песня продолжалась.
«Что за наваждение?» – подумал Василий Павлович.
– И-ах! – рванулся из последних сил. Икры ног зажало крышкой гроба, однако голова вырвалась наружу. От обилия кислорода в голове всё закружилось и завертелось, как после двух стаканов хорошего первача.
– Эх, дубинушка, ухнем! – голос доносился со стороны дороги. – Ну, прощай, Дешка! Не суждено мне более с тобой хаживать по Волге родимой. Такого друга потерял! Пусть земля тебе, Василий Палыч, пухом будет…
– Семён, ты, чай, что ли?
– О-о! Нечистый дух! – воскликнул Семён, услышав до чертиков знакомый голос, и глянул в сторону могилы, куда только сегодня похоронили его друга.
В лунном свете всё было покрыто серебром. Из развороченной могилы торчала лохматая голова. В волосах застряли комья земли, тёмные глаза смотрели прямо на Семёна Хмурого.
– Сенька, да это ж я, Василий! Помоги выбраться, ноги гробом зажало, – вдруг заговорила голова.
– А-а! – дикий страх обуял Семёна. Он со всего маху огрел свою клячу кнутовищем, чего раньше никогда не делал. Та повернулась и осуждающе глянула на него, мол, допился, бить уже стал. Но, увидев ужас на лице хозяина, кобыла сама перепугалась и, как молодой рысак, сразу взяла в карьер.
– Стой, Семён! – могильный холмик заходил ходуном. И откуда сила взялась?!
Лошадь что есть мочи неслась по дороге. Телега прыгала на ухабах. Семён, ничего не видя вокруг, хлестал кнутовищем. Сзади раздался топот ног. В ночном мраке проглядывалась фигура бегущего человека. У седока от страха ослаб живот. Не удержавшись на очередном ухабе, он вывалился из телеги.
Топот ног приближался. Не найдя сил встать, Семён уткнулся в дорожную пыль и затих.
Звук шагов всё ближе, ближе. Вот они затихли. Рядом кто-то встал. Семён вжался в землю, пытаясь в ней раствориться, превратиться в букашку, в червя, в травинку, лишь бы его не было видно. Его тело била крупная дрожь.
– Сень! Ты чего это? Вставай.
– Мам-ма, – губы непослушно плясали. Сперва на карачках, потом на ногах, Хмурый кинулся прочь.
– Ах, едрёна корень! – раздался сзади голос, и мощная оплеуха сбила его с ног. – Да это же я, дурень! Живого меня схоронили. На, потрогай! На!
Семён после оплеухи немного пришёл в себя и призадумался. Сел на задницу и снизу принялся разглядывать выходца с того света.
– Голос навроде бы твой, – сказал он с сомнением. – А вот рожа чужая!
– Покуда из могилы вылазил – извозился. Да я это, кол те в башку. Ну, потрогай, что ли!
Пересилив себя, Семён Хмурый дотронулся до ноги Дешана.
– Ух, ты! Тёплая!
Встал. Вгляделся.
– Точно, ты! Так ты, чо? Живой, чо ли?
– А то нет! Башка вот только как с похмелья трещит.
– Раз трещит, значит, точно живой! Дешка! Жив, курилка, – и он обнял друга. – А я, брат, с твоих поминок еду. Хорошо тебя поминали – всем селом… Вот назавтра-то потеха на весь уезд будет!
Луну заволокло тучами. Сверху упали мелкие капли. Заморосил первый осенний дождь.
Глава вторая
Самарцы и припомнить не могли, чтобы в сентябре была такая жаркая погода, как летом 1905 года. Даже старики. А уж они-то помнили всё, что происходило при царе Горохе.
– Разгневали Бога, ироды! – ругались деды, сидя в душной тени в своих дворах, судача между собой. – Это ж надо, о прошлом годе японцу войну проиграть! Это чтоб наш российский моряк так опростоволосился: в жизнь такого не было!
– Николашка всё энто! Послал эскадру, а снарядов к пушкам не дал. А нынче ещё хуже натворил – сколько народу в январе зазря пострелял.
– Да не он это.
– Конечно, не он, а хенералы евойные. По его же приказу.
– Да говорят, там всё по-другому было. Народ-то к царю с миром шёл, а на крышах засели то ли большевики, то ли эсеры из жидов. Вот они и стали по казакам стрелять. А те, не разобравшись, давай почём зря по людям из ружей палить. Говорят, несколько тысяч порешили.
– А у нас-то нынче что творится – вся губерния бунтует. Мало того, что леса от жары горят, так ещё помещичьи усадьбы кое-где жгут. Безумствует народ.
– А чего ж не безумствовать, когда веры ни в царя, ни в Бога нет. Кажный день в Самаре то стреляют, то режут кого-нибудь. Вчерась на Симбирской улице около лестницы купчиху зарезали. Все серьги, кольца сняли. А один перстень с каким-то яхонтом, видать, не снимался, так его с пальцем-то и отхватили…
В кабинет к губернатору Дмитрию Ивановичу Засядко вошел Пётр Александрович Ерыкалин – самарский помещик, несколько дней назад приехавший из Италии, где жил вместе с семьёй уже более года.
– Дмитрий Иванович, ты уж прости меня, что я без доклада, – сказал он. – Но и ты пойми меня: приезжаю на родину и узнаю, что усадьбу мою сожгли, все вещи растащили, а крестьяне мою землю делят между собой. Солдат ты мне не даёшь, чтобы я порядок навёл. А сегодня такое произошло, что ни в какие ворота не лезет.
Дмитрий Иванович подошёл к взволнованному Ерыкалину и взял его под локоть.
– Дорогой Пётр Александрович, успокойся и присядь в кресло, – проговорил он, усаживая гостя. – А теперь спокойно всё расскажи.
– Да как можно спокойно рассказывать! Что здесь в России творится? Меня чуть более года не было, но ничего не узнать и не понять. Час назад иду по Панской улице. Смотрю, между Троицкой и Самарской, прямо на тротуаре, стол накрытый. На нём водка, вино, икра, севрюга, пироги. А рядом – несколько мордоворотов с бандитскими рожами. Прохожу мимо них, а они мне: «Папаша, прими стакан за раба Божьего Митряя и закуси, чем Бог послал». Я, вместо того чтобы сказать, что вовсе не пью, с дуру спросил: «А кто это?» Они засмеялись, ничего не ответили и протянули полный стакан водки. И говорят опять: «Пей, буржуйская морда, а то сейчас на куски порежем!» И тут же из-за голенищ достают ножи. Я от них вырвался (вот только рукав оторвал) и бежать. А городовой стоит на углу и будто ничего не видит… Это я, потомственный дворянин, как заяц бежал от шпаны! Дмитрий Иванович, кто Самарской губернией управляет? Бандиты? В уездах создаются какие-то Советы крестьянских депутатов. Что, чёрт возьми, происходит?
Засядко встал из кресла и прошёлся по кабинету.
– В смутное время ты вернулся, Пётр Александрович. В смутное. В Италии, небось, хорошо, а тут только и жди выстрела из-за угла. Если два года назад на заборах писали: «Лишь тот живёт в Самаре всласть, кто жулик иль имеет власть», то сегодня в газетах и в листовках призывают стрелять в губернаторов, заводчиков, фабрикантов, офицеров и всех власть предержащих.