Валерий Воронков – Дешан (страница 2)
Татарин недоумённо захлопал ресницами. Смысл сказанного, видимо, еще не дошёл до него. Потом он вдруг замахал тонкими руками, как бы отгоняя услышанные слова, и запричитал:
– Ты брось эта! Видать шибко перебрал. Как сказал? Василий Палыч?
– Вот те хрест! – перекрестился Василий, потом медленно повернулся и пошёл отворять ворота.
– Вай-вай-вай! – тонко заголосил Рахмат и сел на обочину дороги, обхватил голову руками и стал раскачиваться из стороны в сторону. – Какой мужик справный был. Вай-вай-вай! Я ему гостинец вёз…
Моторкин слушал и молча разгружал телегу Рахмата. Потом, отсыпав немного овса кобыле, он одной ручищей подхватил гостя и понёс его в дом.
На столе, покрытом суконной расписной скатертью, лежала нехитрая снедь из солёных грибов, жареных цыплят и картошки в мундире. Посередине всего этого стояла початая четверть самогона.
Василий плеснул себе в кружку, а для гостя достал граненый стакан. После выпитого татарин совсем раскис и снова начал причитать:
– Вай-вай! Какой мужик был! Здоровше его, почитай, здесь никого и не было. И на тебе!
– Не тереби душу, татарское племя! И без того тошно…
– Как хоть он помер-то?
– Да как? Воротился он нынче раньше обычного. С Семёном Хмурым, ну, тот, что из Шатрашан, знаешь его.
Рахмат кивнул.
– Вот, с ним он в одной оравушке ходил по Каме. Купец хороший попался. Содрали с него они крепко. Дешан сразу две коровы прикупил и жеребца отменного. А потом, сам знаешь, дым коромыслом, и айда пошёл. А намедни лёг вроде как поспать, и всё…
Моторкин плеснул ещё себе в стакан.
– Эх! Жизнь сермяжная! Все мы околеем, как кобели. Прости меня, Господи!
Потом Василий зло выругался и хлопнул по плечу задумавшегося татарина.
– Ты чаво, Рахмат?
– Да вот приехал я в вашу Астрадамовку, а теперь на душе несладко.
– А от чего сладко-то может быть? Ты думаешь, от чего Астрадамовка Астрадамовкой кличется? А?
Не знашь? Вот то-то и оно. Откуда те знать-то? Страдамовка она. Понял? От слова «страдать». Начальную букву «А» потом кто-то для благозвучия поставил. Но всё равно, как была она Страдамовкой, так Страдамовкой и останется.
Моторкин уставился пустым взглядом на бутыль и заскрипел зубами.
– Эх, едрёна корень! Завтра на ярмарке точно какому-нибудь социалисту-студентишке зубы-то повыбиваю: понаехали сюда, смуту сеют. Вот так я их, вот так, – и Василий показал огромный кулак.
– Э-э, – закивал головой Рахмат. – Ты супротив Дешана, как овца рядом с амбаром, хоть ты с виду здоров. Только нет у тебя его силы.
Моторкина слова татарина слегка задели, но, однако, он тут же признался:
– Это точно. А удар у него – я те скажу! Мы с ним не раз на масленицу бивались. Здоров он был.
– А то, – подхватил Рахмат. – Ты бы с четырнадцати годков бурлачить пошел, вай, какой бы был!
Тут открылась дверь в избу, и в горницу вошла супруга Моторкина. Она встала в позу, уперев руки в бока, и вскричала:
– Что?! До поминок не утерпели, ироды?! Пелагея там ждёт. Почитай всё село собралось. А вы, значит, с похорон сюда – бездонное своё брюхо заливать?!
Рахмат встал с лавки и сразу засуетился, развязывая узлы.
– Я тут шибко хороший гостинец Василь Палычу вёз. Так хоть тебе, Василий, отдам, – приговаривал он, доставая красивую рубаху. – Держи, носи на здоровье. А эти конфетки-мармеладки я детишкам сейчас на поминках раздам.
Дом у Дешана был добротный. Пятистенка с двумя пристроями для гостей. Поэтому не случайно в базарные и ярмарочные дни к нему съезжались купцы из Симбирска и зажиточные крестьяне.
Но в этот раз вместо купцов и обозов во дворе стояли накрытые столы с кутьёй, блинами, мёдом и пирогами. Девки в сарафанах разносили чарки с водкой, чашки со щами и тарелки с горохом и отварной телятиной.
На одной из лавок сидела Пелагея. Чёрное платье, волосы распущены и накрыты тёмным платком. Глаза опустошённо смотрят перед собой. Сзади неё стоят старушки, прижимая к лицу платки, уныло и занудно причитают. На завалинке сидят семеро детишек Пелагеи Фёдоровны и Василия Павловича. Самые младшие – Ванюшка и Агафья – испуганно таращатся по сторонам и время от времени толкают старшего брата Захарку в бок. Тот, наконец, не выдерживает и, стараясь подражать взрослым, басовито цыкает на них:
– Тихо вы. Папаня помер.
На крыльце, повалившись на ступени, лежал Семён Хмурый. Мутным пьяным глазом он смотрел на собравшихся, которые поминали раба Божьего Василия. Вдруг Семён поднялся и бросился навстречу Рахмату.
– А ты какими судьбами, нерусская кровь?! – вскричал он, пытаясь обнять татарина. Но тот оттолкнул его от себя и тихо прошептал: «Убивец!». Потом подошёл к Пелагее и сунул ей в руку деньги, завернутые в платок.
К Рахмату подскочили Агафья с Ванюшкой и тоже получили подарок в виде карамелек. Они тут же забежали за угол избы, оттуда раздались хруст и чавканье.
Помянуть Василия Павловича пришли астрадамовские купцы Митушкин и Витушкин, торговавшие не только по всей России, но и с Германией, Францией и Швецией. Для них на лавку бабки быстро постелили полотенца. Положив Пелагее под тарелку по «екатериновке», купцы чинно сели. Перекрестившись и проговорив «упокой раба Божьего», они осушили по гранёному стакану водки.
– А-а! Кто пришёл! – вновь заорал Семён Хмурый. – Как дела с заграницей? Или после кровавого воскресенья русские купцы в Германии нынче не в почёте?!
Подлетевшие мужики мигом отволокли его в избу.
– Чо орёшь, дурень? – сказали они ему. – В ссылку захотел? Тут без тебя по всей России смута идёт. У нас хоть здесь порядок. Лучше молчи.
И на всякий случай ему дали стакан водки и пару тумаков, после чего Семён крепко заснул.
Проснулся он, когда во дворе уже убрали столы и скамейки. Пелагея сидела в той же позе, что и несколько часов назад.
– Прощай, Пелагея Фёдоровна, – сказал Хмурый. – Поеду я к себе до хаты.
Та очнулась, словно из забытья. Провела ладонью по лбу.
– Куда ты на ночь-то глядя? Оставайся уж.
– Не. Поеду. Да и лошадь моя за день в телеге застоялась. Поеду.
– Как знаешь, Семён, – и Пелагея снова уставилась в одну, только ей известную точку.
Семён вышел за калитку и прыгнул в телегу. Было заснувшая лошадь, встрепенулась, но осуждающе глянула на хозяина: мол, куда ты, пьянь, собрался на ночь глядя? Но Хмурый тряхнул поводьями.
– Н-но-о! Кляча доморощенная!
Телега заскрипела, затрещала, словно грозила развалиться, но всё же поехала.
«Надо бы подремонтировать телегу, – подумал Семён, но мысли перенеслись на другое. – Вот ведь как бывает. Сколько мы с Дешкой по Волге хаживали, сколько барж перетаскали. Воли хлебнули и в кутузках сидели, и битыми были, и других били. А уж силищи у Дешки – на десятерых хватит: а вот тебе – перепил чуток и теперь во сырой земле».
Совсем взгрустнулось Семёну. Прослезился пьяными слезами. Потом вдруг тряхнул головой.
– Да что это я? Баба чо ль? – в полный голос заговорил он. – Вспомни, Дешан, как бывалыча в одной упряжке как рявкнем все разом: «Эх, дубинушка, ухнем! Ой, лесовая сама пойдёт. Тянем-потянем, да ухнем!».
Его пьяный голос сразу разогнал тишину.
Луна замедлила свой бег и присела отдохнуть на тополя, что росли вдоль кладбища, мимо которого шла дорога в Шатрашаны. Семён направил свою клячу по ней…
Дешан очнулся от духоты. Перед глазами крутились красные круги. Ничего не видать. А в голове бухали тяжелые молоты. Сердце стучало перебоями. Руки и ноги – словно чужие.
Василий Павлович сильно, как только смог, зажмурился, напрягся всем телом и попробовал сбросить сковавшее его оцепенение. Но из этого ничего не получилось – его по-прежнему окружала кромешная темнота.
«Ослеп, что ли?» – подумал он.
Попробовал подняться, но тут под локтями что-то захрустело, а голова уперлась в твердое.
– Что за чертовщина! – выругался Дешан.
Голос прозвучал как-то глухо, будто в бочке.
– Пелагея! Зажги-ка лампаду, не видать ничего!
Но звук отдавался совсем рядом, как будто ему не было простора. Да и дышать становилось всё труднее.
– Пелагея! Кому говорю: зажги лампаду и окна открой. Оглохла, что ли? Задохнусь право!