Валерий Цуркан – Я не могу остановиться (страница 8)

— Странно это… и туман, и дождь одновременно, — сказал, трясясь от холода, Димка. — Я думал, такого не бывает.

— Бывает, — ответил Артём. — Такое случается, когда дождь выпадает в слое холодного воздуха. Редкое метеорологическое явление. Никакой мистики.

— Ну ты… знаток всего. И откуда в твоей голове всё это умещается?

— Читать надо побольше.

Два часа пути. Два часа борьбы с грязью, непогодой и страхом. Ноги отказывались слушаться, одежда прилипала к телу, а дыхание превращалось в пар на холодном, совсем не летнем воздухе. Тела превратились в бесчувственные деревянные чурки. Туман обволакивал лес плотной пеленой, превращая деревья в размытые силуэты, а воздух — в вязкую, тяжёлую субстанцию, которую приходилось буквально разрывать грудью при каждом шаге.

Артём шёл первым, пальцы сжимали фонарь, луч которого дрожал и преломлялся в сыром мареве, сопротивляясь тьме. За спиной слышалось тяжёлое дыхание остальных: Катюня всхлипывала на ходу, Димка бормотал что-то под нос про дождь, туман и мистику. Лена брела молча, изредка посматривая на свои руки с чёрными отметинам на ладонях. Боли она не чувствовала, но понимала — она может вернуться в любую минуту.

Проклятущий барак возник перед ними внезапно — почерневшие брёвна стен, покосившаяся крыша, провалившиеся ступени крыльца. Ставни были распахнуты настежь, изнутри лился свет. Рядом сиротливо стоял УАЗ «Патриот».

6. Последний житель деревни Кирча

Дверь, которую накрепко запирали, теперь была приоткрытой. Из окон, из щели между косяком и дверным полотном проливался тёплый свет, неестественно яркий для этого проклятого места.

Стоял запах свежего хлеба и сушёных трав, дымка от печи. И никакого лакричного амбре, ни следов чёрной смолы. Будто ничего не случилось.

— Это... невозможно...

Изнутри донёсся голос — старческий, спокойный, напевающий мелодию, что-то незнакомое, на эвенкийском языке. Знакомый голос, слышали его в деревне, когда впервые там побывали.

— Это тот дедушка, — Бука Сука заглянул в окно. — Не соврал старый.

Лена потянула дверь на себя. Внутри было уютно, почти по-домашнему — так, что на мгновение забылось, где они находятся. В комнате горели две керосинки и большая свеча. На грубо сколоченном столе стоял дымящийся железный чайник, рядом — железные кружки и тарелка с чёрным хлебом.

За столом на лавке сидел знакомый человек и курил самокрутку, терпкий аромат табачного дыма заполнял помещение.

Теперь он выглядел иначе. Морщины на лице разгладились, осанка выпрямилась, годы с него смыло, как грязь.

Топора в комнате теперь не было. В последний раз Лена видела его рядом с телом Сергея в лесу. Исчезла и чёрная лужа на полу у печи, испарился сладковатый запах дёгтя.

— Заходите, — сказал дед. — Чай заварил.

Друзья застыли на пороге, не решаясь сделать и шага. Они были мокрые, измазанные грязью, дрожали от ледяного холода.

— Вы... — Лена едва выдавила из горла слова. — Вы же говорили нам уйти из деревни. Отправили нас сюда.

— Моя ошибка, — дед пыхнул дымом под потолок. — Я не знал, что он пробудится. Давно не просыпался, очень давно. Садитесь, — голос звучал мягко, не так, как во время прошлой встречи. Старик указал на деревянные лавки у стола. — Мы должны поговорить.

Тепло от натопленной печи окутало уставшие тела, постепенно они стали согреваться.

— Нам надо переодеться, мы замёрзли, мы грязные, как черти, — сказал Димка.

— Горячая вода в вёдрах, — дед указал взглядом на печь. — Нагрел для вас.

Артём и Бука Сука вышли в ночь и осторожно, прислушиваясь к звукам, присматриваясь к теням, выгрузили из багажника несколько сумок с вещами и внесли их в дом.

Девушки перенесли в угол комнаты два жестяных таза.

— Не подсматривайте! — сказала Катя.

— Стар я уже, чтобы за девками подсматривать, — с улыбкой ответил старец, не оборачиваясь.

По очереди все, раздевшись, повесив грязные и мокрые вещи у печи, вымылись в тазах, смыв с себя грязь и пот, оставив тёмные подтёки на полу. Вымыли грязные ботинки и поставили рядом с печью, где весело потрескивали дрова.

Согретые и относительно чистые, собрались за столом. Старик затушил окурок, разлил всем чай в кружки и разломал хлеб. Пар от кружек заклубился в воздухе.

— Вас было больше, когда мы встретились, — произнёс дед. — Где ещё один?

Тёма первым нашёл в себе силы ответить:

— Погиб. На поляне. Его... его голова... она…

— Ясно… Беда… Этого уже не исправить. Есть дорога из жизни в смерть, но обратного пути не бывает.

— Кто вы? — спросил Димка.

— Меня зовут Удаул. Я всю жизнь прожил в Кирче. Теперь я живу один.

— Это вы здесь были? — Бука Сука кивнул на самокрутку. — Мы видели здесь окурок. Зачем вы сюда приходили?

— Я иногда бываю здесь, — Удаул не стал отпираться. — Проверяю колодец.

— Какого чёрта здесь происходит? — спросил Артём.

— Ты знаешь, мальчик. Я чувствую, что ты знаешь.

— Какой я вам мальчик?

— Для меня ты юноша, что бы не думал о себе. Пейте чай. Меня можно назвать шаманом. Я многое чувствую и вижу…. Но далеко не всё, раз допустил такое.

— Это правда, что Тёмыч рассказывал, об убитом тунгусе и его проклятии? — Димка поставил локти на стол. — Он какой-то ваш… предок?

— Не совсем так. Мой прапрадед Далунча нашёл его топор. И убил всю свою семью, выжил только мой дед, ещё ребёнком был. Успел спрятаться в подполе. Скольких убило проклятие до этого, я не знаю. Много. Очень много. И после тоже. Каждого, кто прикоснётся к этому топору, обуревает проклятие труда, желание рубить всё, что попадётся на глаза. Когда топор вновь появился в нашей деревне, я был уже взрослым. Его нашли геологи. Никто не выжил. Все пропали. За геологами пришёл наш черёд. Я единственный, кто держал его в руках и не сошёл с ума. Наверное, потому что мой прадед выжил тогда. Вернее… я тоже поддался этому… И тоже убивал. Но пересилил наваждение и пришёл в себя. Я спрятал его в колодце за лагерем, утопил в воде и засыпал землёй. Это моя вина, что происходит здесь и сейчас. Я не знал, что дух сможет достать топор из колодца.

Тень за окном замерла. В углу барака почувствовалось движение — сама тьма на миг ожила. Удаул, не обращая на это внимания, снова наполнил кружки чаем. Отломил кусок чёрного хлеба, крошки упали на стол, и продолжил, глядя поверх голов.

— Он не всегда был злым духом. Родился-то человеком. Охотником. Хорошим охотником. Но однажды пролил человеческую кровь, совершил грех, и отправили его на каторгу. Вольного человека, охотника, сломали, дали в руки топор и заставили валить лес. А другие каторжники убили его. Зарубили топором, а тело утопили в дёгте. Но он не ушёл. Его дух остался в топоре. В работе. В движении. Потому что больше ничего не знал. И он отомстил всем, проклял убивший его топор.

— Я слышал об этом, но думал, что это всего лишь легенда, — перебил старика Артём.

Удаул стрельнул в него глазами.

— Каждая легенда рождается из были. Всё это происходило. И многое я видел своими глазами. И даже участвовал. Все один за одним сходили с ума. Брали в руки топор и начинали рубить всё, что попадётся под руки. И не могли остановиться. Каторжники, погубившие человека, убили друг друга. Это проклятие лесоруба, проклятие работы. Человек, начавший рубить лес, не мог остановиться и исступлённо продолжал работать и работать.

Скрип за окном усилился. Кто-то переступил с ноги на ногу.

— И лишь я смог его угомонить. После того как погибли все жители деревни. Да, я и сам в этом поучаствовал, но смог остановиться. Сейчас в нашей деревне никого нет, остались одни духи. И я единственный живой среди них. Последний живой среди мёртвых. Тот, кто отправил их во тьму.

Лена посмотрела на свои ладони. Чёрные шрамы пульсировали, что-то билось под кожей.

— Почему... почему он выбрал нас?

Старик повернулся к ней.

— Потому что вы оказались рядом. Прикоснулись к топору. Лишь я могу уговорить его прекратить. А может быть, и ты тоже, девочка. Ты ведь держала топор, но не поддалась его уговорам. Ты сильная. Но нам нужно найти топор. Где вы видели его в последний раз?

— Везде! — выдохнула Елюся. — В доме, во дворе... но в последний раз — в лесу.

Удаул кивнул.

— Сейчас вы отдохнёте. А утром... — Он повернулся к окну. — Утром мы отправимся в лес. Тело вашего друга нужно похоронить. И я заберу топор и спрячу его там, где он, надеюсь, останется навсегда.

Ночь прошла тревожно, но тихо. Утро встретило серым светом. Дед уже сидел у печи. Когда последний из них открыл глаза, Удаул без предисловий сказал:

— Надо идти.

Катя всхлипнула, прикрыв рот дрожащей ладонью:

— Но там... там оно!

— Он не тронет вас. Не сейчас.

Старик поднялся. Достал из пояса четыре длинных железных гвоздя, покрытых насечками.

— По одному на каждого. Держите в левой руке. Не роняйте. Мы похороним вашего друга и дадим ему покой. И я унесу топор и спрячу. На этот раз понадёжнее.