Валерий Цуркан – Баавгай Чоно. Медведь с волчьим сердцем (страница 4)

Легче не стало, но Мишка надеялся, что её врачевание поможет. Закрыл глаза, чувствуя, как жар продолжает ползти по всему телу и слушал, как шаманка стала возиться с толмачом. Когда старуха прижгла рану, тот не издал ни стона. Толмач уже был по ту сторону жизни, и только чудо могло вернуть его. Баавгай почувствовал, что смерть вот она, рядом, стоит протянуть руку – и уведёт за собой.

Мишка пытался остаться по эту сторону, тщетно силился не засыпать, но всё же веки смежились, и он провалился в забытье. Сквозь сон доносился голос старухи. Что-то говорила, то громко, то почти шёпотом, будто взывала к своим богам. Голос её становился то молодым и звонким, то старческим и трескучим. Слов Баавгай не разбирал, а может быть, старуха говорила на незнакомом языке.

Уснул, и приснились монголы в волчьих шкурах. Нападали со всех сторон – он пытался отбиваться, но их собралось слишком много. Вокруг Мишки – острые волчьи клыки и горящие красные глаза. Когда укусили в плечо, вздрогнул и проснулся.

Стояла глубокая ночь, было тихо, лишь где-то лаял пёс да слышался отдалённый волчий вой. Сквозь круглую дыру в потолке шатра светила бледная луна. Словно подглядывала, вызнавая, умер Баавгай или ещё нет. «Не дождёшься», – подумал он.

Старуха сидела рядом на корточках и снова накладывала своё снадобье на рану. Горела лучина, слабо освещая дырявый шатёр. Баавгай повернул шею и увидел глаза толмача. Тот, не мигая, смотрел на него. Взгляд был завораживающим, Баавгай не мог отвести глаз. Он понял, что толмач умер. И собственная судьба стала ясной – тоже умрёт. Печальное и угрюмое лицо старой шаманки подтверждало опасения: не верила, что раненый выживет.

Баавгай отвернулся и прислушался к своему телу. Оно горело так, будто внутри разожгли кузнечную печь. Пот ручьями стекал со лба и капал на травяной пол, тело била мелкая дрожь. Никогда ещё не было так худо, смерть уже близко. Только было бы от чего умирать, от укуса зверя? Кто только ни кусал, но такое происходило впервые. И, вероятно, в последний раз.

– Плохо, – только и сказала старуха. – Смерть тебя забирает. Хочешь жить?

Баавгай кивнул, не в силах произнести ни слова. Но даже это движение вызвало в голове сильную боль, а перед глазами залетали светящиеся мошки.

– Я могу дать тебе жизнь волка, – прохрипела шаманка. – Ты должен решить сам, хочешь ты жить волком или нет.

– Жить, – еле слышно прошептал Баавгай, выталкивая слово изо рта сухим и горячим языком.

Старуха подняла лицо, и на её морщинистых щеках заблестел лунный свет.

– Это будет тяжело, – сказала она. – Ты станешь другим. Будешь злым. И если не победишь в себе волка, то пропадёшь. Будешь жить, но уже не ты.

– Жить, – повторил Баавгай.

– Жить… – тихо прошептала старуха. – Все хотят жить. Но не каждый может победить волка в своей груди. Если не сможешь – лучше умри сейчас. Потом умирать будет поздно.

– Жить…

– Значит – жить. Это твоё право и твоя судьба.

Старуха вышла из шатра, и Баавгай подумал, что больше её не увидит. Глаза снова стали закрываться, сон незаметно овладевал им. Или это смерть подошла. Остатками воли поднял веки – шаманка уже сидела рядом. Глаза её были живые, молодые, хотя на вид бабушке очень много лет.

Приподняла одной рукой его голову, подложив ладонь под затылок, и поднесла ко рту чашу.

– Пей. Это волчья кровь. Быть тебе волком. Смерть отступит.

В рот полилась липкая кровь. Стекала по подбородку, он давился, но пил, не понимая, зачем человеку нужна волчья кровь. Густая, солоноватая на вкус, Баавгай глотал её через силу.

– Пей, – приговаривала старуха. – Пей. Теперь ты будешь не Баавгай. Теперь ты станешь Баавгай Чоно. И если Чоно победит, то Баавгай уйдёт в мир теней, останется лишь Чоно. Если не будешь бороться, то тьма поглотит твой разум. Пей, теперь в тебе кровь волка. Не дай ей победить, и будешь жить, как человек.

Отложив пустую чашу, осторожно опустила голову Баавгая и отёрла ладонью кровь с его подбородка. И запела на незнакомом языке молитву древним богам. Голос стал молодым и звонким, глаза заблестели, а дряблая кожа разгладилась, и Баавгаю показалось, что рядом сидит не старуха, а молодая и красивая женщина. Глаза сверкали, белые и ровные зубы светились в тусклом свете лучины. Взмахивала руками, и с пальцев слетали цветные искры, как с угасающего костра, если потыкать палкой, чтобы разозлить огонь.

Когда шаманка перестала петь, то вновь превратилась в древнюю старуху с жёлтыми гнилыми зубами, с кожей, расчерченной бороздами морщин. Лишь глаза оставались такими же молодыми. Перестала разводить руки в разные стороны и положила ладонь на грудь Баавгая. Лучше не стало, но хотя бы появилась надежда, что шаманка на самом деле умеет волховать и отведёт смерть.

– Никому не говори, – сказала охрипшим и трескучим голосом. – Никто не должен знать. Тебе же хуже будет, если люди правду узнают. А спросят – скажи – вылечила бабушка, дала знахарка попить отвар с травами. А теперь спи.

Старуха провела ладонью по его лицу, и Баавгай закрыл глаза.

– Только от тебя зависит, кем ты проснёшься, человеком или волком. Победи в себе волка и будешь счастлив. Проиграй – и будешь несчастлив.

***

Мишка проснулся днём. Толмача унесли. Поднялся и вышел из шатра. Солнце стояло высоко, полдень. Никакой хвори не чувствовал, наоборот – был полон сил.

– Проснулся? – услышал голос старухи. – Ты спал три дня.

Мишка хотел ответить и поблагодарить, но почувствовал в сердце лютую злость на весь этот мир, желание встать на четвереньки и завыть, перегрызть горло первому встречному. Испугался, поняв, что теперь он не Баавгай, а Чоно, права оказалась шаманка.

Старуха отшатнулась и сказала:

– Помни, что я говорила. Ты должен одолеть волка внутри себя, и тогда проживёшь жизнь, как человек. И ты будешь сильнее любого человека, подчинив себе волю Чоно.

Мишка кивнул, сдержав то, что родилось в груди, загнав в глубину души.

– Спасибо тебе, я запомню твои слова. Чем я могу отблагодарить тебя?

– Твои друзья хорошо мне заплатили, и больше ничего не нужно. Оставили тебе лошадь, сказали, что будут ждать в Укеке семь дней. И даже назвали постоялый двор – у некоего Баяра. Если не дождутся, то поедут дальше.

– Спасибо, бабушка, – сказал Мишка на русском языке и спросил на местном. – А далеко ли до Укека?

– Налегке за три-четыре дня доскачешь. С караваном дольше. Поезжай. И оставайся человеком. Если обуздаешь в себе кровь волка, то сможешь использовать её. Если нет – она будет использовать тебя.

Шаманка накормила его, и Баавгай-Чоно попрощался, сел на лошадь и выехал в степь.

Он изменился за эту ночь. Стал Чоно. Да, по сути, и был им всё это время. Забитый одинокий волк в клетке. Разве может называть себя человеком тот, кто живёт среди врагов, убивших всю его семью, и даже не пытаться бороться? Но если шаманка попросила остаться человеком, так и сделает. Станет настоящим человеком, а не рабом, каким был все эти десять лет.

Ночью Мишка стреножил лошадь, сходил к реке и наполнил бурдюк водой. Волки не беспокоили: наверное, чувствовали, что теперь они одной крови.

Полночи Мишка сидел, думал и жевал борц, оставшийся в перемётной сумке. Он должен вернуться туда, к своим сородичам. И помочь драться с врагом. Или погибнуть, но больше не быть рабом. Но понимал, что сначала надо выполнить своё обещание – сопроводить венецианцев в походе. Если дал слово – нужно делать.

Утром уже не был волком, обуздал чужую, злую кровь. Он человек, и у него есть цель. Ведь настоящий человек не может жить без цели. А волком будет становиться лишь при встрече с врагом.

2 часть. Чоно

1

Отдохнув, Мишка двинулся в путь. Теперь чувствовал себя даже лучше чем до того, как цапнул волк и он едва не умер на руках у степной шаманки. Тело наполнено новой и странной силой, какую никогда раньше не ощущал. Видно, и впрямь сказалась волчья кровь, не соврала шаманка. Похоже, на самом деле стал Баавгаем-Чоно. Ещё ночью Мишка заметил, что стал лучше видеть в темноте, что обострился нюх и он улавливает запахи не хуже собаки. А кровь в жилах так и бурлила, подстёгивая к действию, мышцы под кожей бугристо перекатывались и словно желали выбраться наружу. Казалось, если понадобится, сможет нести на плечах кобылу, которая несла его самого от Булгара.

До вечера Мишка то гнал лошадь вскачь, то давал отдохнуть, и шли мерным шагом, то останавливались, чтобы напиться воды из Итиля. За целый день Баавгай никого не встретил – степь широка. Лишь время от времени высоко над головой парил орёл, полдня преследовавший всадника, да суслики изредка пробегали перед кобылой, прячась но норам, а оттуда недовольно пищали, ругая нарушивших покой непрошеных гостей.

У Баавгая не было никакого оружия, кроме собственноручно выкованного ножа, и в случае нападения кочевников пришлось бы туго. Тем более с началом войны Берке и Хулагу степь стала неспокойной. Потому братья-венецианцы и предложили сопровождать их. Сила медведя, как они полагали, спасёт от любых напастей. Что и доказал Баавгай в схватке с волками, хотя сам и был ранен да чуть не погиб при этом.

По дороге Мишка задумался о судьбе русичей. После Неврюева нашествия, когда монгольская рать сожгла его родной город, русичи почти перестали сопротивляться монголам. Князь Александр Ярославич, прославивший себя в битве с немцами да литовцами, ездил к хану Улавчию и помогал татарам добиться дани от непокорных новгородцев, а ранее ходил на поклон к хану Батыю и даже побратался с его сыном Сартаком, а затем подружился с Берке, чтобы вернуть русских пленных домой. Сложно править в такое тяжёлое время, когда приходится налаживать мир с сильным и коварным врагом, втоптавшим Русь в пыль.