Валерий Цуркан – Баавгай Чоно. Медведь с волчьим сердцем (страница 3)

Где-то вдали слышался тонкий вой шакалов, похожий на заливистый детский смех. Потом затянули свою песню волки. Голоса были другими, выли долго и протяжно – Баавгай давно научился различать. Сначала начинал один, присоединялись серые собратья, и жуткий многоголосый стон стоял над степью, будто жаловались на судьбу.

Нукер разбудил Мишку ближе к утру, а сам лёг спать. Сидел Баавгай у костра, подкармливал веточками, наблюдал за движением полной Луны в ясном небе и слушал вой волков. Волчьи голоса то затихали, то снова раздавались с одной стороны, с другой – стая бродила вокруг да около, боясь приблизиться. А кони нервно всхрапывали, чуя приближение хищников. Недаром говорят – волк коню не товарищ.

Волки умолкли, должно быть, поняли, что здесь поживиться не дадут. А Баавгай, слушая плеск близкой воды, пение ночных птиц и сверчков, глядя на серебряный лик Луны, незаметно для себя уснул.

Снилось Баавгаю, что снова стал Мишкой, сидят мальцы на берегу Плещеева озера, удят рыбу, солнце в волнах играет, на душе хорошо. Но вот пошла поклёвка, и вместо рыбины вытянул огромного волка, а ребята как заорали все вместе: «Волки!!!». Но почему-то кричали не на русском языке, а на монгольском.

Что-то выдернуло из сна Баавгая. Он вскочил на ноги – смотрит, а ветка, которую собирался бросить в огонь, всё ещё в руке. Так и уснул, зажав её в кулак. Костёр погас, Луна упала к краю земли, а на другой стороне брезжит рассвет.

– Волки! – кричал нукер. – Просыпайтесь!

Только сейчас Баавгай понял, как подвёл товарищей, уснул, дал огню умереть. И волки, осмелев, напали на путников.

Увидел несколько пар голодных глаз, светящихся в темноте. Близко, в нескольких шагах. Когда первый волк, собравшись силами и изогнув гибкое и стройное тело, бросился на него, в руках была лишь эта злосчастная хрупкая ветка тёрна. Не думая, Баавгай выставил её перед собой, и повезло – острый конец ветки попал в раскрытую пасть. Кулаком левой руки Баавгай оглушил зверя, и тот упал наземь. Второй волк прыгнул на спину и едва не впился острыми клыками в плечо, но Мишка успел его сбросить.

Рядом юлой вертелся нукер и отбивался от волков короткой саблей, с другой стороны, чуть поодаль, стояли братья Поло и толмач, вооружённые длинными ножами, а второй нукер находился ближе к реке.

Волк пытался подкрасться к коню сзади, но получил копытом в морду и, покатившись по земле, упал и замер.

– В реку! – услышал Баавгай голос нукера.

Это единственный способ спастись от волков – зайти по пояс в воду. Даже если звери последуют за людьми, потеряют преимущество.

Краем глаза Мишка заметил, что товарищи побежали к реке, и в этот миг на него прыгнул огромный волк, и острая боль пронзила плечо. Баавгай успел схватить волка за горло и сжал изо всех своих сил. Глаза зверя закатились, но пасти он так и не разжал.

Баавгай сжимал горло хищника до тех пор, пока тот не сдох, но даже после этого не сразу удалось разжать челюсти, впившиеся в плечо. Оторвал от себя мёртвое тело и бросил под ноги двух других зверей. Забыв о человеке, хищники принялись рвать на части собрата.

Баавгай снял с пояса нож и, метнувшись вперёд, всадил в шею ближайшего хищника, убив одним ударом. Второй волк, поняв, что противник опасен, бросив грызть мёртвого собрата, попятился, поджав хвост.

Только сейчас Баавгай вспомнил, чему учили – увидев волка, нужно показать, что ты силён и страшен. И он завыл во всю глотку, подобно зверю, наступая на волка. Серый хищник развернулся и стремглав понёсся по степи.

К счастью, стая была небольшой, всего лишь около семи особей. Битва завершилась. Несколько мёртвых волков лежали на поле боя.

Баавгай подошёл к берегу, туда, где по пояс в воде стояли товарищи, наблюдавшие, как он расправился с остальными волками.

– Можете выбираться.

Послышался плеск воды, братья Поло, оба нукера и толмач вышли на берег.

Монгол подошёл к Баавгаю и упёр свою саблю в грудь.

– Зря уснул. За это смерть. Волки могли всех нас сожрать.

– Каюсь, моя вина, – признал Баавгай.

Мишка знал законы монголов. И за меньшие провинности в ордынском войске казнили людей.

– Сам беду позвал, сам и прогнал, – задумчиво произнёс нукер. – Живи.

И убрал саблю.

– Баавгай, – уважительно сказал второй нукер. – Настоящий медведь.

Путешественники осмотрели свои раны. Лишь у Баавгая оказалось разодрано плечо, да толмача сильно куснул волк; остальные отделались царапинами. Николо велел Баавгаю снять рубаху, промыл рану и обработал какими-то снадобьями из своих запасов. Осмотрел толмача и тоже перевязал рану куском ткани.

Нукеры снова разожгли костёр и принялись свежевать добычу. Монголы ели всё, что бегает в степи, а волчьи шкуры ценились среди скорняков.

– Я не ошибся, когда позвал тебя с нами, – сказал Николо. – Без тебя мы бы погибли.

– Посидели бы в реке до утра, вот и всё, – ответил Баавгай.

Маттео, сидевший рядом, непонимающе посмотрел на брата, и тот перевёл разговор.

3

С рассветом нукеры набрали ещё немного топлива и приготовили волчье мясо. Венецианцы не стали есть, а Баавгай, привыкший к еде монголов, не отказался.

Раненое плечо болело, но Баавгай был крепким и выносливым. Да и рана казалась не очень опасной, волчьи зубы неглубоко порвали плоть. Но уже утром почувствовал лёгкое недомогание, и не обратил на это внимания. Мало ли царапин – одной больше, другой меньше. Руку волк не откусил – и хорошо.

Толмач пожаловался, что рана стала болеть сильнее, а рука припухла, место вокруг укуса покраснело. Но не сидеть же сиднем посреди степи и ждать, пока царапина заживёт. К тому же мало ли какой люд попадётся, время сейчас неспокойное – как Берке с Хулагу враждовать стали, всякое в дороге может случиться. Нужно идти. Собрались и поехали дальше.

Солнце с утра стояло по левое плечо, а как поднялось высоко над головой, пришла жара неимоверная, степная. Спасал только ветерок, дувший с Итиля.

Недомогание усилилось, и Баавгай стал чувствовать себя хуже. Теперь уже не думал, что обошлось одной царапиной. Боль в плече становилась всё резче и резче, словно рану кто-то ковырял ножом. В глазах иногда темнело, а голова кружилась, как у пьяного. Стиснув зубы, Мишка с трудом удерживал своё тело на лошади, не позволяя себе упасть. Толмачу было хуже – ослаб и лишился сил, шатался, и несколько раз едва не свалился под копыта лошади.

Ближе к вечеру стало совсем худо – жар объял тело Баавгая, в голове гудело, сознание помутилось, и порой не понимал, где находится. То казалось, что в кузнице разговаривает с Боржигдаем, то сидит на берегу Плеещева озера с отцом. Всё тело покрылось холодным потом, остатки сил улетучивались. И сам удивлялся – вроде бы рана пустяшная, а вот на тебе – ломает так, что сейчас того и гляди упадёт и уже не встанет.

Толмач лежал, навалившись грудью на шею кобылы и обняв её обеими руками. Когда все остановились, лошадь продолжала идти вперёд. Нукер подъехал, взял за поводья.

– Плохо, – сказал второй нукер, осмотрев шатавшегося на лошади Мишку и толмача. – Надо лекаря искать. Сильный ты, Баавгай, но волк тебя плохими зубами кусал. Грязные зубы, болезнь приносят. Нужно было сразу огнём прижечь. А толмач совсем плохой. Дороги не видит.

Ничем помочь не могли ни нукеры, ни венецианцы, и потому двинулись дальше. Нукер ускакал на разведку и вскоре вернулся, сообщив, что почуял запах дыма. Дым в степи – это тепло очага, это похлёбка с мясом, это люди, которые могут помочь. Если, конечно, это не вражеский стан или пепелище сожжённого селения. Тогда никакой помощи не дождёшься.

Разведчик повёл товарищей туда, где обнаружил людей. Когда Баавгай уже едва не падал наземь, а толмач и вовсе был без сознания, кулем лежал на холке лошади, вышли к кочевью скотоводов.

Семь худеньких шатров стояли в степи. Бегали меж ними голые чумазые дети, невдалеке паслись овцы. Стреноженные кони косили глазами на гостей, запах дыма и вареного мяса разносился по всей округе.

Увидев непрошеных гостей, кочевники насторожились, приготовили оружие, но нукер успокоил жестом, а Николо показал выданную ханом Берке пайцзу.

– Знахаря надо, – сказал нукер. – Волки на нас ночью на пали. Мы не враги, ничего худого вам не сделаем. Нам помощь нужна.

Баавгай спешился и чуть не упал, ноги не держали. Двое подошедших скотоводов подхватили под руки и подвели к ближайшему шатру. Ещё двое сняли с лошади толмача, который был без сознания, и понесли туда же. Двое других стали рассматривать волчьи шкуры, которые предложили за помощь.

Баавгая уложили на устланный сухой травой пол, какая-то старуха подошла, помогла снять рубаху, размотала тряпьё, которым перевязал Николо.

– Грязная рана, – сказала. – Надо мыть и прижечь. Огонь лечит.

Толмача тоже осмотрела. Рана хоть и не была такой глубокой, как у Баавгая, но выглядела хуже – почернела, а рука распухла и стала чуть ли не в два раза больше. Сам он лежал и тяжело дышал, не открывая глаз и не воспринимая ничего вокруг. Мишка тоже чувствовал себя худо, но соображал и понимал, что происходит. Тело уже не просто горело, а превратилось в пылающий горн. Баавгаю казалось, что он объят жарким огнём.

Старуха оказалась не лекарем, а шаманкой. Что-то шептала, дула на воду в глиняной чашке, жгла травы и водила ими у лица Баавгая. После принялась за рану. Промыла, припечатала раскалённым лезвием ножа так, что Баавгай взвыл от боли по-волчьи. Затем достала мешочек с перемолотыми травами, перемешала с жиром и густо наложила на горящее от боли плечо.