Валерий Цуркан – Баавгай Чоно. Медведь с волчьим сердцем (страница 2)

Венецианец покачал головой, и шапка, похожая на мешок, затряслась.

– Я не привык доверять первому встречному. А тебя я знаю уже целый год. Мы немало разговоров вели, ты знаешь нас, а мы знаем тебя. Ты хороший кузнец и твоё ремесло может пригодиться в пути. Ты сильный, настоящий медведь, ты защитишь нас от разбойников, когда наши слова будут бессильны.

– У меня кузня. Как я могу её бросить? – сказал Баавгай.

– Здесь не твой дом, – настаивал Николо. – Ты здесь чужой. Поедем с нами. Мы хорошо заплатим. Ты увидишь новые земли, а потом вернёшься туда, где жил раньше, женишься и будешь рассказывать детям о своих приключениях.

Мишкины глаза потемнели.

– Ох… не хочу я приключений, Николо. У меня их было слишком много, чтобы мечтать о них.

– В пути мы научим тебя новому ремеслу, – продолжал уговаривать купец. – Ты способный парень, будешь помощником торговцев. Чего тебе здесь делать?

Слова купца задели Мишку за живое, разбередили уснувшее за годы сердце.

– Красиво говоришь… я должен подумать.

– Подумай. Через несколько дней мы выезжаем. А вернуться сюда и до конца жизни провести время у кузнечных мехов ты всегда успеешь.

Николо ушёл, а Баавгай задумался. Крепко задумался Мишка. Предложение венецианца увлекло. Десять лет прожил здесь, поначалу в качестве раба, потом вольным ремесленником. Перестал быть русичем, а монголом так и не стал, хоть и носил монгольское имя. Ничего здесь не держит.

Ночь провёл без сна, думая о словах Николо и под утро решился. Да, отправится с ними в это путешествие, куда бы ни пришлось поехать.

Утром сообщил Ивану и Беляне о своём решении.

– Остаётесь вы здесь за меня. Кузня отныне твоя, Ваня. Продолжай дело. Может быть, я вернусь, но не знаю когда. И не знаю, вернусь ли.

Беляна заплакала, обняла, уткнувшись головой в Мишкину рыжую бороду.

– Чего же с нами без тебя будет? Как мы выдюжим?

– Хуже того, что с нами случилось, уже не будет, – ответил Мишка. – Всё будет хорошо.

Баавгай начал собирать вещи в дорогу, и понял, что ничем так и не обзавёлся. Всё вкладывал в кузню, в помощь для пленных сородичей. Так и решил ехать с венецианскими купцами налегке, прицепив только к поясу свой нож в кожаных ножнах.

Через четыре дня переправились на другой берег Итиля и выехали на Юг вместе с несколькими нукерами Берке, отправленными сопровождать до Укека.

2

Коня у Баавгая не было, венецианцы купили ему лошадь. Неслыханная щедрость, но, наверное, купцы настолько богаты, что могли не только оплатить услуги сопровождающего, но и снабдить всем необходимым.

С ними ехал толмач и трое нукеров Берке. Воины должны сопроводить богатых гостей до Укека, вниз по течению Итиля.

Мишка за эти годы ни разу не покидал Булгара. Сначала не имел возможности, будучи рабом Боржигдая, хотя очень хотелось выбраться и убежать на север, к своим. А потом, когда уже стал свободным, желание уйти исчезло. Не стремился вернуться на родину, и даже выходить за охраняемые воинами окраины города не желал, разве что за водой до берега Итиля доходил. Да и куда там идти – степь сплошная. Рыскать по степям – это для кочевников, а он парень городской, в Переяславле жил в черте города, и здесь так же.

Шли берегом Итиля, лишь изредка, когда река, петляя, уходила в сторону, продолжали путь в стороне от большой воды, чтобы сократить путь. Ехали не торопясь, чтобы не загнать коней, но и не медлили.

Венецианцы были почти без товара. Берке выкупил все драгоценности, все заморские ткани. Теперь рассчитывали совершить покупки в Укеке и далее пересечь реку и пойти на восток.

Раньше Мишка никогда и не слышал этих названий – Укек, Сарай – были лишь смешными и трудно произносимыми звуками, но с тех пор как стал Баавгаем, то в речи покупателей не раз слыхивал эти новые слова, и привык. А некогда родные, уже подзабытые имена русских городов здесь произносили редко. Разве что кто-то из воинов, когда делился воспоминаниями об участии в набеге на Рязань или в разорении Ростова. Или пленные, рассказывающие, откуда родом.

Была весна, вся степь пылала кровавыми маками до края земли. Скоро выгорят на жарком солнце, но сейчас огненный цветок лишь набрал силу. В груди Баавгая кольнуло: каждую весну видел маковые поля, там, на родине, эти цветы росли почти везде. Тогда не обращал внимания – ну растут и растут, а сейчас цветы неожиданно проникли в сердце.

Мишка помрачнел и ехал дальше, понурив голову.

– Что приуныл, Медведь? – спросил Николо.

– Эти цветы, они напомнили мне мой дом.

– В Согдадии, где мы были, когда византийцы захватили Константинополь, тоже такие цветы, очень много.

Маттео, который ещё не выучил языка, подозвал толмача, желая вступить в разговор.

– В родной Венеции никаких цветов почти не растёт, один только мох, – сказал он.

– Это почему же? – удивился Мишка.

– Наш город находится на островах, изрезанных каналами. На лошади там, мой друг, не проедешь, всюду мы перемещались на лодках. Вместо улиц – реки.

– Чудно.

Разговор с Маттео через толмача шёл медленно, пока тот переводил, Мишка уже обдумывал новые слова.

– Нам тоже чудно видеть огромные пространства без капли воды до самого края земли, – сказал Маттео. – Но ради этого мы и путешествуем, чтобы посмотреть мир.

– Вы же купцы, вам главное – продать товар.

– Купцы. И весьма успешные. Но не это главное. Мы видим мир, мы встречаемся с великими людьми.

– А давно вы были на родине?

– Давно, – отозвался Николо. – Если бы у меня родился сын после моего отъезда из Венеции, то ему уже исполнилось бы восемь лет.

***

Первую ночь провели на берегу Итиля. Нукеры, спешившись, занялись поиском топлива. Здесь, в жаркой степи не росли деревья, но вдоль берега было много дерезняка – невысоких кустов колючего тёрна, таволги и сухой травы, которая удобна для розжига – правда, горит очень быстро.

Вскоре нукеры нарубили несколько больших охапок тёрна, натаскали сухих веток и разожгли костёр.

– Огонь нужен, – сказал наконец воин, когда все сидели вокруг пляшущего пламени. – Волки огня боятся. В степи много волков.

В бурдюках запасено кобылье молоко и вода, а в походных сумках курт из сушёной сузьмы и борц – нарезанная на тонкие полоски солёная конина. Обычная пища кочевников во время походов. В долгих переходах воины варили похлёбку, кидая в неё борц, а когда шли налегке, то ели мясо всухомятку, запивая водой или кислым молоком.

Быстро стемнело. Стреноженные кони паслись невдалеке от путешественников, запели степные сверчки, заухали ночные птицы, а от реки слышалось мерное журчание воды, течение здесь было медленное. Звёзды изливали с неба мягкий свет.

Путешественники принялись ужинать. Венецианцы по примеру монголов размачивали твердокаменные полоски борца в глиняных чашках с кислым молоком и жевали сухой курт. Баавгай понимал, что там, где они жили – совсем другие условия. Там, за морями, не приходилось сидеть у костра с кочевниками и есть простую пищу, там они вкушали изысканные блюда, пили вино. Но что-то толкало братьев Поло покинуть родной город, ночевать под звёздным небом в компании с монгольскими воинами и бывшим рабом. И теперь знал – это не только жажда наживы. Венецианцы могли бы вести торговлю и в других городах, более безопасных для купцов. Наверное, Маттео говорил правду – деньги для них не самое главное.

– Расскажи о своей стране, – попросил Николо.

Он, в отличие от брата, говорил на местном языке, и толмач почти не требовался, но продолжал переводить для Маттео.

– Жил я в Переяславле, – стал рассказывать Мишка. – Далеко отсюда, на севере. Зимой там лютые морозы стоят. Лесов много. Богатый там лес. Озеро большое, Плещеево, рыбы в нём так же немерено, как в Итиле. Ряпушка, нету здесь такой рыбы. Девки красивые. Нету среди монголов такой красоты.

Нукеры тоже увлеклись и внимательно слушали.

– Как там живут люди? – спросил Николо.

– Сейчас-то? Никак не живут, наверное. Вот был я в Переяславле сыном кузнеца, пришёл Неврюй со своей ратью, и стал я рабом кузнеца в Булгаре. Жили мы спокойно, князья наши дрались друг с другом тихо да мирно. А потом пришли они. – Баавгай кивнул в сторону нукеров. – В первый раз мне мало лет было, помню только пожары и коней. А когда исполнилось семнадцать годков, пришли снова. И всё повторилось, снова всё сожгли и разграбили. Что там после меня, уж извини, рассказать не могу. А случилось это десять лет назад. Десять лет я уже не Мишка, а Баавгай.

– А как жили люди до разорения?

Баавгай помолчал и со вздохом продолжил.

– Как-то жили. Свои князья собирали с народа дань, но жили мирно. Город красив, храм стоит белокаменный, каких здесь строить не умеют. Его ещё Юрий Долгорукий заложил сто лет назад. Тысячу лет простоит, а глиняные дома татар развалятся, и никто из потомков не увидит. Вот такой наш Переяславль.

– И ты не хочешь вернуться туда? – Николо недоумевал. – Я слышу в твоём рассказе любовь к своему городу, но ты не желаешь туда вернуться.

Баавгай поковырял веточкой в костре, взметнулись искры.

– Чужой я там буду. 10 лет на чужбине прожил, хоть и веры чужой не принял, но живу, как они, я теперь Баавгай, а не Мишка. Не примут меня на родине.

Улеглись спать, подложив под головы мешки с запасами. За костерком следили по очереди, время от времени подкидывая в пламя наломанные ветки тёрна. Слабые языки пламени должны были отпугнуть хищников.