Валерий Ткаченко – Хранитель душ (страница 3)

Деревня «Норный Перевал» встретила их не гомоном, а настороженным, почти осязаемым молчанием, которое обрушилось на них, едва они вышли из чащи. Деревня выглядела так, словно ее не построили, а вырастили из самой земли. Невысокие, приземистые дома-норы были сложены из темного, почти черного дерева и дикого, поросшего лишайником камня, их покатые крыши, густо засеянные мхом и даже мелкими цветами, плавно переходили в склоны холмов, растворяясь в ландшафте. Воздух был густым и сытным – пахло дымом очагов, свежеспиленным деревом, влажной землей и какой-то пряной травой, которую Мейсон не мог опознать.

Похоже на скандинавское поселение, но только если бы его строили барсуки, – промелькнула у Мейсона первая бессвязная, отстраненная мысль. Все такое приземистое, крепкое, надежное. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы выдать спесь.

Те’раны, мужчины и женщины, прекращали свою работу – кто рубил дрова, кто чинил плетень, кто выделывал шкуру – и провожали их безмолвными, изучающими взглядами. Мейсон ловил на себе десятки пар глаз-бусинок: любопытных детей, недоверчивых стариков, испуганных молодых матерей, которые прижимали к себе детенышей. Он видел мощные, плечистые фигуры мужчин в простых, добротных туниках, их серьезные, покрытые шерстью лица. Видел женщин, более утонченных, в платьях практичного покроя, чьи бархатные мордочки выражали скорее глубокую тревогу, чем открытую враждебность.

Он чувствовал себя инопланетянином, случайным, незваным гостем из другого измерения, чье появление нарушило вековой, отлаженный уклад этой маленькой вселенной.

Нора, не обращая внимания на тяжелые взгляды, уверенно, с гордо поднятой головой, повела его к одной из самых крупных хижин, чья дверь была украшена резным символом – стилизованным барсучком, несущим ветку с ягодами.

Лекарь, старый барсук по имени Оррик, чья морда была почти полностью седой, а спина сгорблена годами, но не слабостью, встретил их недовольным, привычным ворчанием.

«– Опять ты, Нора? Принесла работу моим старым, изношенным костям? – проворчал он, испытующе оглядывая Мейсона и указывая ему на жесткую, покрытую звериной шкурой кровать. – И что это ты за диковинку в лесу нашла? Лысого зайца, что на колдуна напорол?»

Мейсон не нашелся что ответить, пока старик своими цепкими, удивительно сильными и точными пальцами, знающими каждую косточку и мышцу, ощупывал его ребра.

Каждое прикосновение было безошибочным, будто он видел саму боль, видел внутренние кровоподтеки и знал, где именно нужно надавить, чтобы оценить всю глубину повреждения. Профессионал, – мелькнула в голове Мейсона единственная ясная мысль сквозь туман страданий. Настоящий мастер своего дела. Такие и в моем мире на вес золота.

«– Гм. Ребра целы, слава Предкам, только ушиблись знатно, гематома на половину бока, – заключил он, накладывая пахучую, пекущую мазь цвета лесной глины. Мейсон вздрогнул от внезапного жара. – Терпи, красавчик. Легко отделался. А сейчас выльем на твою лысую башку ведро ледяной воды из ручья – вот где настоящая боль будет! – старик осклабился в седую шерсть, видя недоумение Мейсона. – Шутка. А вот это… – он внезапно прищурился, поставив шершавую ладонь на лоб Мейсона. – Это интереснее. Ты будто выжат, как тряпка после стирки в горном потоке. Не тело, а… душа, что ли, твоя истомилась? Силы в тебе, парень, кот наплакал. Первый раз такое вижу. Отдохнешь, выспишься – пройдет. Никакой моей мазью не намажешь. Это тебе не ребра лечить.»

Вечером, когда мазь сделала свое дело и Мейсон уже мог сидеть, не морщась от каждого движения, в хижину вошел старейшина. Отец Норы, Горм. Его фигура казалась еще более могучей и монолитной в тесном, залитом огнем очага пространстве, заполняя его собой.

Его пронзительный, как шило, взгляд изучал Мейсона с ног до головы, но в морщинках у глаз, таких же серебристых, как у дочери, светилась не столько усталая доброта, сколько мудрая, накопленная годами умудренность.

Он тяжело опустился на табурет напротив, и дерево жалобно скрипнуло.

«– Расскажи, пришелец. Как тебя звать? И как вышло, что моя дочь, которая чует опасность за версту, попала в лапы к тем подонкам с Большой Дороги?» – его голос был низким и спокойным, как гул земли, но в его глубине чувствовалась закаленная сталь.

Мейсон коротко представился, намеренно опустив все, что связано с его миром, – не из-за недоверия, а из страха показаться сумасшедшим или, что хуже, одержимым. Вместо этого он рассказал лишь то, что видел сам: как Нору, со скрученными за спину руками, вели двое ублюдков, и как он, движимый порывом, не смог пройти мимо, не попытавшись помочь, даже обреченной на провал.

«– Я зашла слишком далеко, отец, – тихо сказала Нора, стоя у притолоки, опустив голову. – Я искала ту самую поляну с золотистыми лисичками, что ты в прошлом году находил… Это моя вина. Моя глупость.»

Старейшина тяжело вздохнул, глядя на языки пламени в очаге, пожиравшие поленья. «– Вина не в том, чтобы искать, дочь. Вина в том, чтобы не быть готовым к находке. Или не суметь за нее постоять. – Он медленно перевел взгляд на Мейсона, и тот почувствовал, как под этим взглядом ему становится не по себе. – Но сегодня тебе повезло. Или… это была не удача?» Он помолчал, давая словам проникнуть в сознание, как дождь в землю.

«– Сказка, которую мы рассказываем детям у очага, пока те прядут шерсть, гласит, что, когда миру будет угрожать великая Тьма, явится Хранитель из иных земель, чья душа, как чистый сосуд, сможет объединиться с душами этого мира, и их совместный свет изгонит тьму. – В его глазах, устремленных в прошлое, мелькнула искорка чего-то большего, чем простая вера – давняя, почти угасшая надежда. – И вот… как получилось, что его первым союзником, его правой рукой, стала «Душа Белого Клинка», рожденная не в огне войны, а в скромности домашнего очага.» Он посмотрел на Нору, и в его взгляде читалась не просто отцовская любовь, а глубокая, сокровенная гордость, смешанная с трепетом. Затем его глаза, стальные и непреклонные, снова уставились на Мейсона. «– Что бы узнать, сказка это или правда, вам надо на Восток. В руины древнего города Кирин-Джинов. Там, говорят, в подземных залах хранится Камень Воспоминаний, который может указать путь истинному Хранителю… Ну или всё это окажется всего лишь сказкой, и вы просто зря потратите время, насобираете красивых камушков и наберетесь дорожных впечатлений.»

Он откашлялся, и суровое, будничное выражение вернулось на его лицо.

«– А теперь хватит о сказках. В честь спасения моей дочи, в честь гостя, пришедшего из-за края света, в деревне будет пир. И ты, Мейсон, наш почетный гость. Отдохни. Выспись. Завтра… подумаешь о Востоке.»

Следующее утро началось с того, что дверь хижины бесцеремонно отворилась, впустив внутрь столб солнечного света и бодрую фигуру Норы.

«– Подъем, соня! – ее голос прозвучал так жизнерадостно, словно и не было вчерашних потрясений и разговоров о судьбах мира. – Солнце уже поджаривает росу на спинах у улиток, а мы с тобой по деревне прогуляемся, и к пиру будем готовиться. Нечего тут киснуть!»

Мейсон, чье тело благодарно отозвалось на мазь лекаря, с удивлением обнаружил, что может двигаться почти без боли, лишь с глухой, ноющей напоминалкой в боку. Деревня «Норный Перевал» при свете дня казалась еще более уютной, живой и кипучей.

Он видел, как те’раны заботливо возделывают аккуратные огороды, где росли причудливые фиолетовые корнеплоды, похожие на свеклу, и пышная зелень, отдаленно напоминающая капусту. Нора показала ему кузницу, где ее брат Борк, могучий, как медведь, с лицом, вечно черным от сажи, с огненной яростью орудовал молотом, и ткацкую мастерскую, где ее мать, добрая барсучиха с усталыми, но добрыми глазами, с другими женщинами создавала плотные, узорчатые ткани с геометрическим орнаментом. Повсюду ему кивали, некоторые, особенно молодежь, смотрели с открытым любопытством, а старики – с одобрительной сдержанностью. Новость о его поступке, видимо, облетела все поселение, обрастая подробностями.

Вечерний пир стал настоящим, шумным, пахнущим дымом и дичью праздником. Длинные столы, сколоченные из плах прямо на центральной площадке, ломились от яств: дымящиеся котлы с рагу из незнакомого, но невероятно ароматного мяса, огромные круглые караваи темного, душистого хлеба, сладкие печеные коренья, тарелки с лесными ягодами и бочонки с терпким, густым медовым напитком, который щипал язык. Атмосфера была теплой, шумной и по-настоящему радушной.

Отец Норы поднял массивную, дубовую кружку.

«– За гостя, ставшего другом по зову крови! – его голос гремел, заглушая общий гул и треск поленьев. – За смелость, что не знает границ и расчетов! И за дочь мою, что вернулась домой, принеся с собой не беду, а надежду! Пусть дорога твоя, Мейсон, будет светлой, а сердце – крепким, как скала! Пьем!»

Когда пир пошел на спад, и самые стойкие еще подпевали брату Норы, исполнявшему свою новую, не слишком мелодичную балладу о «Лысом Духе Лесов», Мейсон и Нора оказались на краю деревни, у подножия старого, могучего дуба, с которого открывался вид на всю долину, утопающую в сиреневых, бархатных сумерках. Два солнца уже скрылись, оставив после себя лишь золотистую полоску на западе и высыпавшие в небе чужие, незнакомые созвездия.