Валерий Ткаченко – Хранитель душ (страница 2)

Он не стал убивать. Вместо этого он описал широкую, сокрушительную дугу, и белое лезвие, не встретив сопротивления, перерубило древки обеих алебард. Стальные наконечники с оглушительным грохотом упали на землю. Второй удар, молниеносный тычок, был не смертелен, однако прочную кожаную кирасу и кольчугу на плече второго бандита клинок разрезал, словно это был лист пергамента.

Этого было достаточно. С дикими, перекошенными от ужаса криками, разбойники бросились прочь, расталкивая друг друга, растворяясь в синеватом сумраке леса.

Наступила тишина, нарушаемая лишь его собственным тяжелым дыханием и все тем же низким гудением леса. Мейсон стоял, не в силах оторвать взгляд от белого клинка на своей руке. Он чувствовал легкое головокружение, тошнотворную внутреннюю пустоту, будто его собственная, человеческая сила была полностью исчерпана, а эта новая лишь временно занимала ее место.

И тогда клинок начал мерцать. Твердая, холодная материя растворилась в сияющих, похожих на светлячков частицах, которые отплыли от его руки и, кружась, сформировали знакомую фигуру. Через мгновение перед ним, шатаясь и опираясь о дерево, стояла барсучиха. Она выглядела смертельно уставшей, шерсть на ее руках взъерошилась, дыхание было прерывистым, но в глазах горела жизнь.

Она посмотрела на него. В ее серебристых, бездонных глазах не было и тени страха. Было нечто большее – безмерная благодарность, глубочайшее уважение и изумление, менявшее все ее представления о мире.

«– Кто ты?» – выдохнула она, и ее голос был тихим и хриплым от пережитого.

Мейсон, наконец, позволил себе рухнуть на колени. Дрожащей левой рукой он провел по правому предплечью, где секунду назад был клинок, способный резать сталь. Кожа была гладкой и целой. Ни шрама, ни следа. Только память о мощности, эхом отдававшаяся в мышцах.

«– Я… – его голос сорвался, он был сиплым и сломанным. – Я Мейсон Браун. И я, кажется, очень, очень далеко заблудился».

Нора

Возвращение домой

Боль была якорем, который не давал Мейсону уплыть в беспамятство. Каждый вздох отдавался тупым, раскаленным ножом в боку. Он сидел, прислонившись к дереву, и смотрел, как барсучиха – Нора – медленно поднимается, потирая запястья. На ее серой шерсти ярко проступали багровые полосы от веревки. Ее большие глаза, цвета жидкого серебра, с неослабевающим любопытством и тенью былой опаски разглядывали его. В них плескалось столько оттенков – от испытывающего благодарности до робкого любопытства и усталой тревоги, – что Мейсону стало не по себе.

«– Мей-сон? – медленно, по слогам выговорила она, будто пробуя на вкус диковинный, неизвестный плод. Звук «ей» дался ей с небольшим трудом. – Я – Нора из клана Ночных Копателей, с «Норного Перевала».»

Она сделала шаг к нему, протянув руку с короткими, аккуратными когтями, но он инстинктивно отпрянул, и новый, огненный спазм сковал ребра. Он глухо застонал, схватившись за бок, и мир на мгновение поплыл перед глазами.

«– Движешься как подраненный заяц на первых заморозках, – констатировала она, и в ее низком, с приятной хрипотцой голосе зазвучали практичные, хозяйские нотки. В них не было слащавой жалости, лишь сухая констатация факта, и это почему-то успокаивало больше любых слов. – Драка закончилась, а расплата осталась. Не умрешь, но помучишься знатно. Река рядом, я слышу ее течение. Пойдем, я помогу. Опирайся. Дай мне свою тяжесть.»

Она была невысокой, едва доставая ему до плеча, но крепкой, словно выточенной из упругого, живого дерева. Ее плечо, на которое он лег, было твердым и надежным. Мейсон, согнувшись в три погибели, позволил ей взять свою руку и принять на себя большую часть его веса. Они заковыляли прочь от места схватки, от запаха страха и крови, и с каждым неуверенным шагом острая боль отступала перед одним простым, непреложным фактом: он не один. В этом чужом, враждебном мире у него появился проводник.

Река оказалась неширокой, но стремительной, с водой цвета темного изумруда, которая с веселым, непрерывным журчанием переливалась через валуны, покрытые изумрудно-зеленым, бархатистым мхом. Пока Нора, присев на корточки с грацией, зачерпнула воды в сложенные лодочкой ладони и подала ему, Мейсон уставился на свое отражение в водовороте. Тот же парень, что вчера с раздражением смотрел на него из зеркала в ванной, опаздывая на пару. Те же темные волосы, те же обычные черты. Только сейчас в его глазах, обычно насмешливых и немного уставших, был животный, неосознанный ужас заблудившегося ребенка, смотрящего из глубины собственной души.

Он сделал глоток. Вода была ледяной, обжигающе чистой и на удивление сладкой, с едва уловимым привкусом полевых трав и чего-то минерального. Она промыла ком страха и непонимания в горле, дав возможность говорить.

«– Где я? – тихо спросил он, и его собственный голос прозвучал хрипло, непривычно слабым. – Что это за место? И что… что мы сделали?» Он снова посмотрел на свою правую руку, сжимая и разжимая кулак, все еще ожидая увидеть там отсвет белизны.

Нора села напротив, на крупную, отполированную водой гальку, поджав под себя ноги с крепкими, короткими пальцами. Ее пушистый, полосатый хвост мягко лег на землю, словно отдельное, уставшее существо.

«– Этот мир – Терингал. А эти леса – Западные Чащи, часть владений моего клана, – ее серебристый взгляд скользнул по знакомым, как собственная норка, деревьям с теплотой и тоской. – Мы, барсуки-те’раны, живем здесь испокон веков. Наша деревня – «Норный Перевал» – в паре часов ходьбы отсюда, у подножия Холмов Седых Спин. Мы земледельцы, ремесленники… не воины. – В ее голосе прозвучала горькая, обидная нотка. – А о твоем виде… ничего не знаю. Ни о лысых, бесшёрстных… с такими странными, как у незрячего крота, глазами. – Она с искренним, почти детским любопытством наклонила голову набок, ушки подрагивая. – Ты… какой ты? Откуда ты пришел?»

Вопрос повис в воздухе, такой огромный и нелепый, что Мейсон лишь бессильно мотнул головой, чувствуя, как подкатывает тошнота от безысходности.

«– Потом… я… я сам толком не понимаю. Я потом расскажу, если поверишь, – выдохнул он, чувствуя, как накатывает новая волна усталости, более глубокая, чем физическая. – Сначала просто скажи… что это БЫЛО?» Он снова сжал и разжал кулак.

Нора последовала за его взглядом. Она не ответила сразу, а обхватила свои колени, уставившись на быструю, неумолимую воду, как будто ответ был спрятан в ее струях.

«– То, что произошло… – она начала медленно, подбирая слова, которых, казалось, не хватало. – Когда я была маленькой, бабушка рассказывала сказку у очага. О том, что самые сильные, самые созвучные души могут… отозваться друг на друга. Как две струны на одной лютне, что звенят в унисон, рождая новый, совершенный звук. И что в час величайшей нужды, одна душа может отдать свою форму другой, став ее силой, ее щитом и ее мечом. – Она горько, по-взрослому усмехнулась. – Я думала, это метафора. Про дружбу. Про верность клана.

Я не думала… никогда не думала, что можно буквально ощутить, как твоя сущность растворяется, чтобы стать… куском заточенного, холодного камня.» Она посмотрела на него, и в ее глазах читалась та же сюрреалистичная нереальность происходящего, что терзала и его. «– Так говорит старая сказка. Никто в деревне, даже отец, не воспринимает ее всерьез. Но сегодня… сегодня она спасла нам жизнь.» Она перевела дух. «– Тебе нужен лекарь. А в деревне старейшина, мой отец… он хранит все наши свитки и предания. Возможно, в его сундуках есть зерно правды о той сказке.»

Дорога до деревни Норы растянулась на несколько мучительных часов. Сначала Мейсон двигался, стиснув зубы до хруста, но с каждым шагом острая, режущая боль сменялась глубокой, оглушающей усталостью, затуманивающей сознание, как густой туман. Чтобы отвлечь его, Нора говорила. Ее рассказы были такими же простыми и основательными, как и она сама, выстраивая каркас этого нового мира в его сознании.

«– Наш клан, Ночные Копатели, не самый многочисленный, но нашему слову всегда верят, – говорила она, ловко огибая знакомый, как ладонь, корень. – Мы строим прочно и пашем глубоко. Наше слово – как наш камень: раз положил, не сдвинешь. А вот бестиары… – она неодобрительно фыркнула, мордочка сморщилась. – Волкоподобные сорванцы. Те любят похвастаться силой да скоростью. Весь спор из-за дубравы к северу. Они говорят, что это их исконные охотничьи угодья, а мы там грибы да целебные коренья собираем испокон веков. Отец говорит, что однажды мы найдем согласие за чашей медовухи, но… пока что находим только сломанные копья на границе да перья.»

Мейсон слушал, и мир понемногу обретал черты, наполнялся бытом. Это был не просто «фэнтези-мир», а место со своими междоусобицами, экономикой и правдой, растущей из земли.

«– А твоя семья?» – спросил он, переводя дух на крутом подъеме.

«– Отец – старейшина. Мать следит за зимними запасами и ткацкими станками. У меня два старших брата, оба семейных. Один – лучший кузнец в округе, его топоры не тупятся три сезона, а второй… – она улыбнулась, и в улыбке этой была нежная снисходительность. – Он считает, что его призвание – сочинять баллады, хотя у него медвежий слух и голос, как у простуженной вороны. А я… я помогаю по хозяйству. И люблю уходить в лес. Знаю все ягодные места, все грибные поляны. Сегодня… сегодня я зашла слишком далеко, позарилась на обещание золотистых лисичек.» В ее голосе послышалось сожаление, но тут же оно сменилось теплой, светлой улыбкой, обращенной к нему. «– Но, если бы не это, я бы никогда не встретила тебя, Мейсон. И кто знает, нашла бы дорогу домой вообще.»