Валерий Ткаченко – Хранитель душ (страница 1)
Валерий Ткаченко
Хранитель душ
Том 1
Резонанс
Первым, что он почувствовал, был запах. Не знакомый, городской, с кисловатой примесью бензина, пыли и миллионов чужих жизней, а густой, влажный, пьянящий и пугающий. Запах гниющей листвы, сырой земли, распустившихся за ночь грибов и каких-то незнакомых цветов, чья сладость отдавала металлом и специями. Мейсон Браун медленно открыл глаза, и веки его были тяжелыми, словно налитыми свинцом.
Над ним смыкался полог кроваво-красных листьев, гигантских и кожистых, сквозь которые пробивались лучи двух солнц – одного большого, золотого и привычно теплого, и другого, поменьше, с тревожным лиловым отливом, чей свет отбрасывал ядовито-сиреневые тени. Паника, холодная и липкая, сжала его горло, вытесняя воздух.
Где я? Что это за место?
Он вскочил, сердце колотилось где-то в висках, отдаваясь глухим стуком в ушах. Лес вокруг был не просто незнакомым. Он был чужим. Деревья вздымались ввысь на сотни метров, их стволы, покрытые словно живой, пульсирующей биолюминесцентной слизью, мерцали призрачным синим светом. Воздух не пел, а звенел от стрекотания невидимых насекомых, и их низкая, гудящая трель вибрировала где-то в костях, на грани слышимого.
«Сон. Это просто сон, – бормотал он себе под нос, сжимая виски пальцами, вдавливая их в кость в тщетной попытке проснуться. – Сейчас открою глаза в своей квартире. На потолке будет трещина, а за окном – шум машин». Но под его пальцами слишком реально проступали крупинки влажной, почти фиолетовой земли. Слишком резко болели ссадины на ладонях, и каждая царапина была крошечным факелом боли. Он не помнил, как получил их. Не помнил, как вообще здесь оказался. В памяти был только белый шум, прерванный последним четким кадром: он шел с лекции по квантовой физике, проверял время на телефоне… Телефона в кармане не было. Только холодные ключи от квартиры, которая теперь казалась частью другой, недостижимой вселенной.
Его размышления прервали грубые, гортанные голоса и яростный, полный достоинства возглас. Мейсон пригнулся, инстинктивно прижавшись к гигантскому, обвитому лианами корню, пахнущему грибами и влагой. Из-за поворота тропы, протоптанной между гигантскими грибами, вышли трое. Двое – крупные, коренастые, чьи тела были закутаны в потрепанную кожу и ржавые кольчуги. Их морды, больше звериные, чем человеческие, с вытянутыми носами и желтыми клыками, были покрыты сетью шрамов, а в руках они сжимали тяжелые, устрашающего вида алебарды с зазубренными лезвиями.
Но Мейсон не сразу разглядел оружие. Его взгляд намертво застыл на третьей фигуре. Девушка. Ее руки были скручены грубой веревкой за спиной. Короткая, серебристо-серая шерсть покрывала ее крепкие, руки и ноги, а на голове, в густых темных волосах, торчали два острых, настороженных ушка. Получеловек-полубарсук. Ее мордочка, утонченная и удивительно красивая, с острой, милой носочкой-пятачком, была искажена яростью, а из-под рваной, простой одежды виднелся пушистый, полосатый хвост.
Зверолюди… Те’раны? – пронеслось в голове Мейсона, и это знание возникло из ниоткуда, как всплывающий обломок затонувшего корабля. Откуда он знал это слово?
«– Хватит вырываться, тварь! – рычал один из разбойников, грубо толкая ее вперед. – На рынке в И’клете за тебя дадут хорошие теранги. Барсухи – землеройки упрямые, но сильные. Хозяин будет доволен».
«– Оставьте меня! Мой клан уже ищет меня!» – ее голос был низким, с приятной хрипотцой, полной достоинства, которое не сломил даже плен.
Мейсон замер. Не лезь. Это не твоя война. Ты не знаешь здешних правил. Ты должен выжить. Ты должен найти способ домой. Логика кричала ему это, и голос ее был холодным и безжалостным. Но он видел ее глаза. Большие, миндалевидные, цвета жидкого серебра, в которых плескалась ярость, боль и непокорность. И что-то в нем, какая-то глупая, неотъемлемая, человеческая часть его души, не позволила ему отвести взгляд и спрятаться.
Он шагнул из-за укрытия. Листья хрустнули под его кроссовками, звук показался кощунственно громким.
«Отстаньте от нее».
Слова прозвучали неестественно громко, разорвав звенящую тишину леса. Все трое застыли, уставившись на него, как на призрака.
Разбойники оглядели его странную, немыслимую в этом мире одежду – синие джинсы, серую футболку с полустертой надписью, кроссовки. Их звериные морды расплылись в ухмылках, обнажая желтые клыки.
«– Смотри-ка, лесной дух явился, – усмехнулся второй, тот, что пошире в плечах. – И одет как шут с ярмарки. Думаешь, мы тебя испугаемся? Ты даже держаться-то на ногах толком не можешь».
«– Отпустите ее», – повторил Мейсон, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Он чувствовал, как подкашиваются ноги, а в животе плавает холодный комок страха.
Барсучиха смотрела на него с немым изумлением, смешанным с зарождающейся надеждой. И эта надежда в ее серебряных глазах резанула его острее и болезненнее любого ножа.
Больше слов не было. Один из бандитов, тот, что был ближе, лишь презрительно фыркнул: «И это всё? Всё, что ты можешь? Тогда моя очередь!» – и, с низким рыком, бросился на него. Ветер от взмахнутой алебарды свистнул у самого виска Мейсона. Он инстинктивно отпрыгнул, споткнулся о корень и едва удержал равновесие. Сердце бешено колотилось, выпрыгивая из груди. Второй удар, короткий и точный, пришелся плашмя по ребрам. Мейсон услышал, а не почувствовал, глухой хруст. Адская, обжигающая боль пронзила все тело, вышибив воздух. Он рухнул на колени, закашлялся, и на темную землю брызнули капли слюны.
«– Глупец, – прошипел разбойник, занося алебарду для последнего, решительного удара. – Умри с честью, раз уж начал».
Мейсон видел, как барсучиха, с криком отчаяния, рванулась к нему, но ее грубо удержал второй бандит. Их взгляды встретились. В ее серебристых глазах он увидел не просто страх. Он увидел ярость. Желание бороться до конца. И… сожаление. Глубокое, горькое сожаление о том, что из-за нее погибнет незнакомец, проявивший хоть крупицу благородства.
Прости, – пронеслось в его сознании, и мысль была обращена к ней. Я не смог. Я был слаб.
И в этот миг, используя отвлечение, она с последним, отчаянным усилием вырвала одну руку из ослабевшей хватки и протянула ее к нему. Ладонь была покрытой той же серебристой шерсткой, с короткими когтями.
Инстинктивно, почти в агонии, движимый последней искрой воли, Мейсон из последних сил протянул свою, человеческую, дрожащую руку.
Их пальцы соприкоснулись.
Мира не стало.
Боль, страх, лес, разбойники, лиловый свет второго солнца – все исчезло, растворилось в ослепительной вспышке абсолютной, оглушительной тишины. Мейсон почувствовал, как его душа, его самое нутро, его «я», встретилось с чем-то другим. Горячим, упрямым, земляным. Он почувствовал запах свежевскопанной земли после дождя, грубую силу, что десятилетиями роет глубокие, надежные норы, яростную, готовую на смерть решимость, защищающую свой дом, и спокойную, непоколебимую веру в то, что под ногами всегда есть твердая почва. Это была ее душа. Душа те’ранской девушки-барсука.
И в этом резонансе, в этом слиянии двух сущностей, что-то щелкнуло. Не в ушах, а в самой реальности, как будто повернулся ключ в замке мироздания.
Он не видел света. Он чувствовал, как ее физическая форма растворяется, но не исчезая, а перетекая, переплавляясь с его собственной. Энергия, густая, как мед, и тяжелая, как расплавленный металл, хлынула в его руку, в его предплечье, заполняя каждую клетку, каждую нервную окончание. Она была горячей, живой и чужой, но в то же время – столь же неотъемлемой, как его собственное сердцебиение. Он вскрикнул – не от боли, а от нового, непривычного, подавляющего ощущения.
Когда зрение вернулось, он смотрел уже не на девушку, а на свое собственное правое предплечье.
От запястья до локтя тянулся клинок. Длинный, прямой, идеальный, словно выточенный из единого кристалла. Он был ослепительно-белым, как первозданный снег в лучах высокогорного солнца или отполированный до зеркального блеска мрамор. По всей его длине шел едва заметный, словно проступающий изнутри, темно-серый узор, напоминающий уникальный рисунок барсучьей шкуры. Рукоятью была сама его рука, но он не чувствовал ни веса, ни боли – только невероятную, сконцентрированную мощь, готовую излиться по его воле. Клинок был невероятно легким и в то же время ощущался абсолютным, незыблемым продолжением его воли.
Где-то в глубине сознания, в месте, которого раньше не существовало, он ощущал ее присутствие. Не голос, а… тихую, теплую сущность. Удивление, равное его собственному. И волну твердой, непоколебимой решимости.
Разбойники застыли в ступоре, их ухмылки сменились шоком, а затем и животным страхом. Глаза их расширились, выдавая первобытный ужас.
«– Резонанс… – прошептал один, его морда побелела даже под шерстью. Он отступил на шаг. – Оружие-Союзник… Клянусь тенями предков, я думал, это лишь сказки, которые старики рассказывают у костра…»
Мейсон не думал. Его тело двигалось само, ведомое этим новым, двойным сознанием. Он вскочил на ноги – адская боль в ребрах притупилась, замещенная потоками чужой-своей энергии, циркулирующей в нем. Он сделал один шаг, плавный и невероятно быстрый, и белый клинок в его руке свистнул по воздуху с тихим, чистым, рассекающим саму материю звуком.