Валерий Стрижов – ТЕНИ ВОЙНЫ СМЕРШ (страница 4)

– Ваша задача, Рощин, – произнёс генерал, сверля меня взглядом, и его голос стал жёстче, – не просто ловить диверсантов. Это – последний этап. Ваша задача – понять систему. Как они вербуют? Где хранят архивы? Кто их главный резидент? Мы знаем, что операцией на этом участке руководит абверкоманда-103. Её начальник, майор фон Хайне, – фигура нам почти неизвестная. Не полевой командир, а штабная крыса. Он не гоняется за эффектными диверсиями. Он плетёт сеть. Медленно, методично, на годы вперёд. И эту сеть нам предстоит порвать.

Я стоял, глядя на карту, на эти россыпи значков, и чувствовал, как во мне закипает тот холодный, сосредоточенный азарт, что был мне знаком по прежним, ещё довоенным делам. У меня был противник. Не безликая масса, а конкретный человек – аналитик, кабинетный стратег, который, возможно, в этот самый момент сидит где-то за линией фронта и наносит на свою карту новые точки – наши слабые места.

– Разрешите приступать? – спросил я, выпрямившись.

– Приступайте, капитан. Время пошло. До начала немецкого наступления, по нашим расчётам, осталось не больше двух месяцев. И каждый день, что мы теряем, – это ещё один флажок на этой карте. И ещё одна чья-то жизнь.

Я вышел из блиндажа в сырую апрельскую ночь. Где-то за деревьями, на западе, небо озарялось всполохами далёкой канонады. Там шла позиционная война – война орудий и окопов. А здесь, в тишине штабных землянок, начиналась другая война – война интеллектов. И я, капитан Рощин, был готов вступить в неё с первого же часа.

Глава 3. Первое дело — убийство офицера связи

В жизни каждого человека, чья профессия связана с расследованием преступлений, бывает первое дело. Не то, которому предшествуют долгие годы ученичества и наблюдения за работой старших товарищей, но то самое, что ты ведёшь от начала и до конца самостоятельно, чувствуя на своих плечах всю тяжесть ответственности. И если мне, полковнику Рощину, суждено прожить ещё сто жизней, я никогда не забуду то апрельское утро, когда война – та самая, о которой мы читали в сводках и слышали по радио, – впервые явилась мне не в грохоте артиллерийских канонад, не в цифрах потерь на страницах газет, но в образе одного-единственного мёртвого человека, лежавшего в кювете у разбитой просёлочной дороги. Именно с этого мёртвого человека, с этой нелепой, трагической смерти и началась моя собственная война – та невидимая, тайная война, что велась не на полях сражений, а в тишине кабинетов, на заброшенных хуторах и в эфире, наполненном писком морзянки.

Известие пришло на рассвете, когда я, проведя почти двое суток без сна за изучением карт, сводок и донесений, позволил себе наконец смежить веки. В блиндаже было тихо, только потрескивала догорающая свеча, роняя в жестяную пепельницу длинные, изогнутые наросты стеарина, да где-то далеко, словно отзвук иного мира, глухо ухали орудия. Я спал тем тяжёлым, похожим на обморок сном, какой бывает у людей, доведённых до крайней степени изнеможения, когда вдруг почувствовал, как кто-то тронул меня за плечо. Это был дежурный офицер – молодой лейтенант с воспалёнными от хронического недосыпания глазами и тем особым, напряжённым выражением на лице, что предшествует дурным вестям. Его пальцы, коснувшиеся моего плеча, были холодны, и этот холод передался мне, заставив мгновенно очнуться.

– Товарищ капитан, – произнёс он, стараясь говорить тихо, но от волнения его голос срывался на хрип, – разрешите доложить. Только что патруль обнаружил тело. В трёх километрах от штаба. Убит офицер. Документы на имя капитана Шапошникова. Из оперативного отдела.

Сон слетел с меня мгновенно, словно шелуха. Я встал, плеснул в лицо ледяной водой из стоявшего тут же ведра, и холодная жидкость, обжёгшая кожу, окончательно прогнала остатки дремоты. Не тратя времени на расспросы, я приказал подавать машину – и через двадцать минут уже стоял на месте преступления. Картина, открывшаяся моим глазам, навсегда врезалась в память как образец того, на что способен человек, объявивший войну всем законам божеским и человеческим.

Утро только занималось над лесом, и его свет, серый и неверный, с трудом пробивался сквозь плотную пелену тумана, стелившегося над землёй. Дорога, разбитая колёсами бесчисленных грузовиков и гусеницами танков, блестела лужами застоявшейся воды, в которых, словно в зеркалах, отражались голые, ещё не одевшиеся листвой ветви берёз. В воздухе пахло сыростью, прелой прошлогодней травой и той особой, тревожной гарью, что всегда сопутствует передовой. А в кювете, наполовину скрытый пожухлым бурьяном, лежал человек. Он лежал на спине, неловко раскинув руки, и его лицо, обращённое к небу, выражало не страх, не муку, но какое-то странное, почти оскорбительное для живых удивление. Словно смерть, эта старая карга, подкралась к нему с той стороны, откуда он менее всего ожидал её появления, и застала врасплох, в тот самый миг, когда он думал о чём-то обыденном – может быть, о предстоящем ужине или о письме, которое не успел отправить жене.

Первым делом я приказал оцепить место происшествия. Лыков, прибывший вместе со мной, взял на себя эту задачу, и его зычный, привыкший перекрывать шум боя голос быстро разогнал немногочисленных зевак – двух ездовых из хозвзвода, первыми наткнувшихся на труп, да нескольких солдат из проходившей мимо колонны. После этого, убедившись, что никто не нарушит картину преступления, мы приступили к осмотру.

Капитан Шапошников – а в том, что это именно он, сомнений не возникало: документы в нагрудном кармане гимнастёрки полностью соответствовали внешности, – оказался человеком лет тридцати, с тонкими, интеллигентными чертами лица, какие часто встречаются у кадровых штабистов, проводящих жизнь не в окопах, а за оперативными картами. Одет он был по уставу, аккуратно и даже щеголевато, и лишь одна деталь нарушала этот строгий порядок: его полевая сумка, которую офицеры связи носят через плечо, отсутствовала. Вместо неё на боку сиротливо болтался пустой, перерезанный острым ножом ремешок – концы его были ровными, без бахромы, словно их отсекли одним точным движением. Смерть наступила от ножевого ранения в шею – удар был нанесён сзади, в основание черепа, точный, безжалостный, свидетельствовавший о том, что убийца либо хорошо знал своё дело, либо имел немалый опыт в такого рода предприятиях. Кровь, уже успевшая застыть тёмной коркой, пропитала воротник гимнастёрки и часть земли под головой.

– Чисто сработано, – произнёс Лыков, присаживаясь на корточки рядом с телом и внимательно разглядывая рану. Его толстые, узловатые пальцы осторожно ощупали край раны, и он покачал головой. – Следов борьбы нет. Оружие на месте, в кобуре. Часы на руке – золотые, «Победа», не тронуты. Бумажник в кармане – деньги и карточки нетронуты. Стало быть, не грабёж. Охотились именно за сумкой. За документами.

– Или за чем-то, что в этих документах содержалось, – добавил я, продолжая осмотр.

Мои пальцы, затянутые в тонкие кожаные перчатки, методично ощупывали карманы убитого. Всё было на своих местах – расчёска, носовой платок, пачка папирос «Казбек» с начатой, видимо только что распечатанной пачкой. Но в левой руке, судорожно прижатой к груди, я заметил нечто такое, что заставило меня насторожиться. Это был небольшой, почти незаметный комок грязно-серой бумаги, который пальцы убитого, уже тронутые трупным окоченением, сжимали с той последней, отчаянной хваткой, какая бывает у утопающего, вцепившегося в соломинку. Я осторожно, стараясь не повредить, разжал закоченевшие пальцы и извлёк находку.

Это был обрывок листовки – одной из тех, что немцы в изобилии разбрасывали над нашими позициями. Бумага была низкого качества, серая, рыхлая, аляповато отпечатанная, словно её торопливо штамповали на дешёвом станке. На одной стороне сохранился фрагмент типографского текста на русском языке, гласивший: «…бойцы! Ваши комиссары гонят вас на убой…» – стандартный образчик вражеской пропаганды, рассчитанной на самых недалёких и малодушных. Но ценность представляла другая сторона обрывка. На ней, в правом верхнем углу, едва заметные на сером фоне, виднелись крошечные, аккуратно выведенные остро заточенным карандашом цифры: «52° 21′ 09″ N, 36° 15′ 47″ E». Цифры были столь мелки, что их можно было принять за типографский брак, но я слишком хорошо знал, что случайностей не бывает.

– Координаты, – произнёс я скорее для себя, чем для Лыкова. – Семён Ильич, взгляните.

Он взял обрывок, повертел его в своих толстых, узловатых пальцах, посмотрел на свет и хмыкнул.

– Похоже, где-то к северу отсюда. Лесной массив у деревни Гнилец. Глухое место. Ни дорог, ни частей. Что бы это могло быть?

– Тайник, – ответил я, бережно убирая находку в целлулоидный конверт. – Или место встречи. Одно из двух. И наш покойный капитан, видимо, успел отнять этот клочок у убийцы – или, наоборот, спрятать его так, чтобы мы нашли. В любом случае, это не простой мусор.

Я распорядился доставить тело в медсанбат для более тщательного осмотра – возможно, эксперты найдут дополнительные улики, которые я упустил, – а сам, вернувшись в штаб, немедленно вызвал Рубинчика. Иосиф Львович явился незамедлительно, и, едва взглянув на обрывок, его близорукие глаза загорелись тем особым, азартным огнём, какой я уже привык видеть у него при столкновении с каждой новой загадкой. Он удалился в свою лабораторию, представлявшую собой тесную каморку, заставленную приборами, и заперся там на несколько часов. А я тем временем занялся допросами свидетелей.