Валерий Стрижов – ТЕНИ ВОЙНЫ СМЕРШ (страница 5)

Свидетели – это, как я уже имел случай заметить, самая ненадёжная часть любого расследования. Из двенадцати человек, видевших капитана Шапошникова в последний день его жизни, лишь трое могли сказать нечто, хотя бы отдалённо напоминавшее связный рассказ. Остальные же, казалось, смотрели на мир сквозь мутное стекло и помнили лишь то, что хотели помнить, или то, что, по их разумению, я хотел от них услышать. И всё же из этой мешанины противоречивых, путаных показаний удалось извлечь одну драгоценную крупицу истины.

Часовой у северного выезда из штаба, молодой безусый парень из-под Рязани, с лицом, ещё хранившим следы юношеской угреватости, вспомнил, что видел капитана Шапошникова в вечер убийства. Тот проехал мимо поста на мотоцикле около одиннадцати, но, вопреки обыкновению, двигался не в сторону штаба дивизии, куда, согласно приказу, должен был доставить пакет, а в прямо противоположном направлении – к заброшенному совхозу «Красный пахарь». И, что было ещё более странно, через минуту после него по той же дороге проследовал трофейный грузовик без опознавательных знаков, который часовой, по его собственному признанию, не остановил, «потому как не моё это дело – транспорт проверять». Когда он говорил это, его пальцы нервно теребили край шинели, а глаза бегали из стороны в сторону.

– Не ваше, значит, дело? – переспросил я, чувствуя, как внутри закипает холодная, знакомая ярость. – А какое же тогда ваше? Спать на посту?

Парень побледнел и начал что-то лепетать в своё оправдание – про усталость, про то, что «ну, думал, свои же», – но я уже не слушал. Я знал: здесь, в этом упущении, кроется ключ к разгадке. Кто-то, знавший о маршруте Шапошникова, заставил его изменить этот маршрут. А затем – убил. Но с какой целью? Только ради документов? Или ради чего-то иного, чего мы пока не знаем?

Ответ пришёл через несколько часов, когда Рубинчик, с торжествующим видом неофита, обретшего наконец истинную веру, вышел из своей каморки и положил передо мной лист бумаги, испещрённый какими-то сложными схемами и расчётами. Его глаза блестели за стёклами очков, а пальцы, державшие лист, слегка дрожали от возбуждения.

– Листовка, – объявил он, поправляя очки и откашливаясь, словно готовясь к важной лекции, – это ключ. Самый настоящий криптографический ключ. Видите эти едва заметные проколы на бумаге? Они не случайны. Если наложить трафарет с буквами немецкого алфавита на текст листовки, проколы указывают на определённые буквы. В сумме получается слово. Одно-единственное. «KONTAKT».

– Контакт, – повторил я, чувствуя, как внутри меня натягивается та самая струна, что всегда предшествует важному открытию. – Значит, это не просто листовка. Это опознавательный знак. Пароль, который агент должен был предъявить своему связнику. А координаты – место встречи. Тайник, где, вероятно, уже лежит то, что должно быть передано.

– Или место, где будет ждать связник, – добавил Лыков, стоявший у двери и куривший свою неизменную папиросу «Беломорканал». – И если мы поторопимся, то сможем взять его с поличным.

Так началось моё первое самостоятельное расследование – то самое, что стало отправной точкой для всей последующей цепи событий. Мы нашли тайник в лесу, у деревни Гнилец, – дупло старого, расколотого молнией дуба, где хранились чистые бланки командировочных предписаний и пистолет «Вальтер» с запасной обоймой. Мы нашли связника – вернее, его тень, ускользнувшую в последний момент, когда мы уже было накрыли его. Но главное, что я вынес из того дела, была не информация и не улики. Это было понимание того, с каким врагом мы столкнулись. Враг этот был не просто хитёр. Он был методичен, терпелив и совершенно беспощаден. Он не нападал в открытую, предпочитая действовать из темноты. И чтобы победить его, нам нужно было научиться думать так же, как он. Стать его тенью. И это, как показали дальнейшие события, мне вполне удалось.

Глава 4. Задержание агента

В деле, которому я посвятил всю свою жизнь, есть одна истина, редко осознаваемая людьми, далёкими от нашего ремесла. Истина эта заключается в том, что самый опасный момент в работе следователя – не погоня, не перестрелка, не риск быть узнанным врагом. Самый опасный момент – это тишина, наступающая после того, как подозреваемый уже сидит перед тобой, а ты ещё не знаешь, какую игру он ведёт. Ибо в этой тишине, наполненной лишь потрескиванием лампы да размеренным тиканьем часов, решается всё. Одно неверное слово, одна фальшивая нота – и ты можешь упустить не просто преступника, но всю цепочку, ведущую к его хозяевам. И напротив, одна вовремя уловленная деталь, одна незаметная для дилетанта заминка в ответе могут раскрыть перед тобой всю картину, словно внезапно отдёрнутый занавес.

Всё это я обдумывал, пока мы с Лыковым, после долгих часов поисков и преследования, доставили наконец задержанного в подвал бывшей сельской школы, превращённый нами во временный оперпункт. Школа эта, стоявшая на отшибе, в полукилометре от штабных блиндажей, была выбрана мною не случайно. Её толстые, сложенные ещё в прошлом веке стены надёжно глушили любые звуки, а единственный вход легко контролировался одним часовым. Сюда, в это мрачное, пропахшее сыростью и плесенью помещение, мы доставляли всех, кто представлял интерес для нашей службы. И сейчас, глядя на человека, сидевшего на грубом табурете посреди комнаты со скованными за спиной руками, я чувствовал, что сегодняшняя ночь станет решающей.

Человек этот, назвавшийся старшиной Нефедовым, был задержан при попытке скрыться на товарной станции. Лыков, блестяще организовавший засаду, взял его живым и без единого выстрела. Но уже при первом беглом осмотре я понял: передо мной не простой дезертир или мародёр. Слишком ухоженные руки – ногти чисто подстрижены, на ладонях нет мозолей, свойственных человеку, годами работающему с лопатой или винтовкой. Слишком чистое, несмотря на грязь и пот, бельё – крахмальный воротник, белоснежный, словно он только что снял его с вешалки. И сапоги – немецкие, офицерские, из мягкой, прекрасно выделанной кожи, с тонкой, изящной шнуровкой, – выдавали его с головой. Такие сапоги не носят старшины хозвзвода. Такие сапоги носят люди, привыкшие к комфорту даже в полевых условиях. Люди, знающие себе цену.

Перед допросом я приказал Лыкову произвести самый тщательный обыск. Не тот, формальный, что делается при задержании, а настоящий, при котором проверяется каждый шов на одежде, каждый зуб, каждый каблук. Лыков, чьи крестьянские руки были неожиданно ловки и чувствительны, исполнил приказ со всем тщанием. Он ощупал подкладку гимнастёрки, простучал каблуки сапог, проверил даже подворотничок – но ни ампулы с ядом, ни оружия, ни записок обнаружено не было. И всё же, когда задержанного усадили на табурет и я впервые встретился с ним взглядом, меня не покидало ощущение, что мы что-то упустили.

Я сел напротив. Керосиновая лампа, стоявшая на столе, отбрасывала на стены пляшущие тени, и в этом неровном, колеблющемся свете лицо задержанного казалось то мрачным, то почти безмятежным. Он был плотного сложения, с массивными плечами, но не рыхлый, а по-своему крепкий, словно хорошо отлаженный механизм. Черты лица – грубоватые, но правильные, с тем особым, трудноуловимым отпечатком, какой накладывает на человека привычка повелевать. И глаза. Серые, холодные, спокойные. Они смотрели на меня без страха, без ненависти, без того лихорадочного, загнанного выражения, какое я привык видеть у большинства арестованных. В них было лишь терпеливое, оценивающее ожидание. Так смотрит опытный шахматист на доску, понимая, что позиция не в его пользу, но ещё надеясь на ошибку противника.

– Назовите себя, – произнёс я, кладя перед собой чистый бланк протокола и обмакнув перо в чернильницу.

– Старшина Нефедов, Илья Петрович, – ответил он ровным, лишённым всякой интонации голосом, каким докладывают о состоянии погоды. – Прикомандирован к отделу снабжения из резерва.

– Это ложь, – сказал я так же спокойно, не повышая голоса. – Я мог бы сейчас перечислить вам десяток улик, которые выдают вас с головой. Мог бы указать на сапоги, на руки, на отсутствие документов резервиста. Но я не стану этого делать. Мы оба знаем, кто вы. И мы оба знаем, что пустая трата времени никому из нас не нужна.

Он не ответил. Только чуть заметно, одними уголками губ, усмехнулся – то ли моей прямоте, то ли собственной незавидной участи. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь монотонным капаньем воды где-то за стеной да далёким, едва слышным гулом фронтовой канонады. Я ждал. Умение ждать – одно из главных орудий следователя, более могущественное, чем любые угрозы. Ибо в тишине, когда не на что отвлечься, человек начинает говорить сам с собой. А тот, кто говорит с собой, рано или поздно проговаривается.

Прошла минута, другая, третья. Стрелки часов на стене – старых, с маятником, оставшихся ещё с довоенных времён, – неумолимо двигались вперёд, и каждый их щелчок отдавался в тишине, словно удар молота. Лыков, стоявший у двери со скрещёнными на груди руками, напоминал изваяние – столь же невозмутимое и столь же несокрушимое. И наконец, когда я уже начал думать, что он не заговорит вовсе, задержанный поднял голову и посмотрел на меня с выражением, в котором мне почудилось нечто вроде усталой покорности.