Валерий Стрижов – ТЕНИ ВОЙНЫ СМЕРШ (страница 6)

– Вы правы, – произнёс он тихо, и его голос, до того ровный, дрогнул на одном слове. – Терять мне нечего. Можете расстрелять.

– Расстрелять вас я всегда успею, – ответил я, и в моём голосе, вероятно, прозвучала та самая холодная, не допускающая возражений интонация, что вырабатывается у людей моей профессии. – Сейчас меня интересует другое. Кто ваш связной? Кому вы должны были передать документы? Где находится ваш передатчик?

Он снова замолчал. Но теперь я видел, что в его глазах идёт напряжённая, лихорадочная работа – он просчитывал варианты, взвешивал шансы, оценивал, что ему выгоднее: молчать и ждать или говорить и торговаться. Я знал этот тип людей. Профессионалы, прошедшие школу в разведцентрах абвера, не ломаются от первого же нажима. Их учили держаться до последнего. Но их же учили и другому: распознавать безвыходные ситуации. И сейчас мой подозреваемый, судя по всему, пришёл к выводу, что его положение именно таково.

– Связника я не знаю, – произнёс он наконец, и в его голосе послышалась глухая, сдержанная горечь. – Таковы правила. Курьер не должен знать резидента. Я получил задание – забрать документы и оставить их в условленном месте. Всё.

– В тайнике у деревни Гнилец? – спросил я, внимательно следя за его реакцией.

Он вздрогнул. Едва заметно, лишь на мгновение, но я уловил это движение – как дёрнулся мускул на его щеке, как чуть расширились зрачки, как пальцы, сжатые в кулаки, на секунду разжались и снова сжались. Он не ожидал, что тайник раскрыт. Это была маленькая, но важная победа. Она означала, что его уверенность в непогрешимости своей организации дала трещину.

– Да, – ответил он после паузы, и голос его прозвучал глухо, словно из-под земли. – В тайнике. Завтра в полночь я должен был оставить там пакет и забрать новый приказ. Теперь, как я понимаю, не придётся.

– И как же вы должны были подтвердить свою личность? – я вынул из папки целлулоидный конверт с тем самым обрывком листовки, что был найден в руке убитого Шапошникова.

При виде этого обрывка лицо задержанного изменилось. С него словно сползла маска спокойствия, обнажив на мгновение то, что скрывалось под ней, – не страх, нет, но горечь поражения. Горечь профессионала, переигранного на его собственном поле. Он долго смотрел на обрывок, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение – уважение к противнику, который оказался сильнее.

– Листовка, – прошептал он. – Значит, капитан всё-таки успел… Я так и думал. Когда он вырвал её у меня, я понял, что дело плохо. Но надеялся, что вы не расшифруете. – Он поднял на меня глаза, и в них впервые мелькнуло что-то похожее на уважение. – Вы не дилетант, капитан. Это хуже для меня, но… лучше для истины.

Я молчал, давая ему выговориться. Опыт подсказывал мне, что сейчас, когда броня его самообладания дала трещину, нужно не давить, а, напротив, позволить ему самому заполнить паузу. И он заполнил её. Он заговорил – быстро, сбивчиво, словно торопясь излить то, что накопилось за эти дни. О своей вербовке в лагере для военнопленных, о том, как его готовили в школе абвера под Варшавой, о задании – внедриться в штабную структуру и передавать сведения о перемещениях войск. Всё это были ценные сведения, но не они занимали меня сейчас. Меня занимало другое: его взгляд. Тот самый взгляд, что время от времени, на мгновение, устремлялся куда-то в сторону, к двери, к зарешеченному оконцу под потолком. Словно он ждал чего-то. Или кого-то.

И это «что-то» произошло.

Внезапно, без всякого предупреждения, он начал ритмично постукивать ногой по ножке табурета. Три коротких удара. Пауза. Три коротких удара. Пауза. Три коротких удара. Это не было нервным тиком – слишком размеренным, слишком осознанным было это движение. Я сразу понял: сигнал. Условный сигнал, рассчитанный на того, кто мог находиться где-то поблизости – возможно, за дверью, возможно, на улице, у открытого окна. И этот сигнал, я знал, означал одно: «Провал».

– Прекратить! – рявкнул Лыков, бросаясь вперёд. Но было поздно. Арестованный уже завершил своё короткое, убийственное послание.

Он поднял голову и посмотрел на меня. И в его глазах, ещё минуту назад выражавших горечь поражения, теперь светилось нечто иное. Мрачное, холодное торжество. Торжество человека, который, проиграв свою партию, всё же успел сделать последний, решающий ход.

– Вы опоздали, господин капитан, – произнёс он тихо, и его голос был ровен, как поверхность замёрзшего пруда. – Мой куратор теперь знает, что я провален. Он сменит все явки, все пароли, всех людей. Вы получили меня, но потеряли сеть. Партия сыграна вничью.

– Обыскать его! – приказал я, чувствуя, как холодная, липкая ярость поднимается во мне. – Обыскать до нитки!

Лыков и двое конвоиров рванули задержанного, заставили встать, ощупали каждый шов, каждый карман, каждую складку одежды. Ничего. Ни ампулы, ни лезвия, ни зашифрованной записки. Я уже начал было думать, что мы ошиблись, что сигнал был случайностью, как вдруг заметил, как он, на мгновение прикрыв глаза, сжал челюсти – с тем особым, судорожным усилием, какое бывает у человека, раздавливающего что-то во рту. В следующую секунду его лицо исказилось гримасой боли, он дёрнулся, захрипел и начал оседать на пол. Лыков успел подхватить его, но было поздно. Глаза задержанного закатились, тело выгнулось в последней, предсмертной судороге, и изо рта, окрашенная розоватой пеной, потекла тонкая струйка слюны с резким, горьким запахом миндаля.

– Цианистый калий, – произнёс я, чувствуя металлический привкус поражения во рту. – Ампула была в дупле зуба. Мы не проверили зубы.

Мы стояли над телом в гнетущей, какой-то неестественно густой тишине. Лыков, тяжело дыша, вытирал рукавом вспотевший лоб. Конвоиры, бледные и растерянные, не знали, куда девать глаза. А я смотрел на мёртвого агента и думал о том, какую дьявольскую изобретательность проявляет враг, когда речь заходит о сохранении его тайн. Этот человек не просто умер. Он умер, успев предупредить своих. И теперь его куратор, где-то там, в ночной тьме, уже знает о провале. Значит, все наши сегодняшние труды пошли прахом.

– Три коротких нажатия, – произнёс я задумчиво, глядя на неподвижное тело. – Условный сигнал. Это значит, что где-то рядом, возможно, в соседнем здании, находился тот, кто должен был его услышать. Кто-то, кто теперь знает всё.

– Прикажете оцепить район? – спросил Лыков, уже беря себя в руки. Его голос снова стал твёрдым и деловым.

– Оцепить, – кивнул я. – Каждый дом, каждый сарай, каждый погреб. Искать свидетелей, опрашивать всех, кто мог что-либо видеть или слышать. Но, боюсь, Семён Ильич, птичка уже улетела. Наш враг – не дурак. Он не станет ждать, пока мы придём за ним.

Я не ошибся. Многочасовые поиски, проведённые той же ночью и на следующее утро, не дали никаких результатов. Куратор исчез, словно растворился в тумане, стелившемся над разбитыми дорогами. Мы нашли лишь брошенный мотоцикл в овраге за станцией да несколько следов, терявшихся в лесополосе. Враг был предупреждён и успел скрыться.

Но эта неудача, как ни странно, не сломила меня. Напротив, она придала мне ту мрачную, сосредоточенную решимость, какая бывает у человека, осознавшего наконец, с кем он имеет дело. Я понял: предсказуемые методы здесь не годятся. Нужно действовать хитрее, опережать врага на шаг, думать так, как думает он. И тогда, быть может, нам удастся переиграть его на его же поле.

Вечером, сидя в своём блиндаже над картами и сводками, я записал в рабочем блокноте несколько строк. Эти строки, сейчас лежащие передо мной, пожелтевшие и полустёртые, я храню до сих пор как напоминание о том дне, когда я впервые по-настоящему понял суть своей работы: «Враг – не дурак. Враг – система. Систему не сломать одним ударом. Её нужно разбирать по винтику, терпеливо и методично. И первый винтик мы сегодня упустили. Но не последний». С этой мыслью я и заснул – тревожным, наполненным обрывками снов сном, какой бывает только после долгой, изматывающей охоты, когда дичь, казалось бы, уже в руках, но вдруг, в последний миг, ускользает сквозь пальцы.

Глава 5. Портрет врага

В те дни, когда весна, окончательно вступив в свои права, обратила грязь фронтовых дорог в серую, чавкающую под колёсами жижу, а небо – в белесый, выцветший купол, под которым особенно отчётливо слышался гул далёкой канонады, я, капитан Рощин, сделал открытие, одновременно и обнадёжившее, и глубоко встревожившее меня. Открытие это не было связано ни с местом преступления, ни с тайником, ни с рапортами патрулей. Оно родилось в тишине моего штабного блиндажа, среди бумаг, карт и тех немых свидетелей, что говорят громче самых крикливых заключённых. Я начал понимать, с кем именно мы имеем дело. И это понимание, словно мозаика, складывалось из осколков, каждый из которых по отдельности мог бы показаться случайным, но вместе они образовывали портрет врага – не романтического злодея из бульварных романов, а нечто гораздо более опасное: холодного, расчетливого организатора.

После самоубийства захваченного агента – а я, признаться, всё ещё ощущал во рту металлический привкус того поражения – работа не замерла, но переменила своё направление. Сигнал, переданный арестованным через стук по табурету, ушёл в ночь, словно камень, брошенный в мутную воду, и круги от него должны были достигнуть того, кто прятался где-то поблизости. Район мы оцепили, проверили каждый сарай, каждый погреб, каждую воронку – но безуспешно. Куратор исчез, словно его и не было. И тогда я обратился к тому, что оставалось в моём распоряжении, – к бумагам.