Валерий Стрижов – ТЕНИ ВОЙНЫ СМЕРШ (страница 8)

После того как самоубийство агента и его предсмертный сигнал лишили нас надежды на быстрый захват всей сети, я, наученный горьким опытом, принял решение, вызвавшее поначалу недоумение у моего начальства. Вместо того чтобы бросить все силы на поиски ускользнувшего куратора, я приказал затаиться. Прекратить облавы. Свернуть демонстративную активность. Создать у врага впечатление, что мы смирились с неудачей и заняты исключительно оборонительной работой. Это была игра, требовавшая стальных нервов, ибо каждый день бездействия, казалось, отдалял нас от цели. Но я уже знал своего противника. Фон Хайне, кабинетный аналитик, не поверит в хаотичную погоню. Он поверит в систему. И именно эту веру я намеревался использовать.

Наступил момент, когда для решающего удара требовалось задействовать все наши ресурсы, и здесь, словно по какому-то мрачному закону драматургии, на авансцену вышли два совершенно разных человека, чьи судьбы отныне должны были переплестись с моей. Но прежде чем я расскажу о них, я должен описать одно событие, которое, на первый взгляд, могло показаться рутинным, но на деле стало поворотным пунктом всей операции.

В один из тех душных июльских вечеров, когда воздух, казалось, был насыщен не только пылью и гарью, но и той особой, звенящей тревогой, что предшествует большим сражениям, в мой блиндаж вошёл Лыков и доложил о прибытии офицера связи из Москвы. Офицером этим оказался майор Кравченко – человек, чьё имя я уже слышал в кулуарах наркомата, но с которым до сих пор не имел случая встретиться лично. Это был невысокий, подвижный, как ртуть, человек с быстрыми, нервными движениями и тем особым, пронзительным взглядом, что свойствен людям, привыкшим работать в условиях крайнего цейтнота. Он носил новенький, с иголочки, мундир, но, судя по тому, как он мял в руках фуражку и как бегали его глаза по сторонам, нервное напряжение, владевшее им, было отнюдь не показным. Пальцы его, лежавшие на столе, чуть заметно подрагивали, выдавая ту скрытую лихорадку, что горела внутри.

– Товарищ капитан, – произнёс он, едва переступив порог, – я прибыл с пакетом особой важности. Разрешите вручить лично.

Я кивком отпустил Лыкова и, оставшись с Кравченко наедине, принял из его рук объёмистый, опечатанный пятью сургучными печатями конверт. Пока я вскрывал его и пробегал глазами содержимое, майор, не в силах усидеть на месте, мерял шагами тесное пространство блиндажа, то и дело поглядывая на часы. В конверте находилось то, чего я ждал с того самого дня, как отправил в Москву свой рапорт с предложением о проведении радиоигры. Санкция. Полная и безоговорочная. И кодовое название операции – «Опыт».

– Итак, товарищ Кравченко, – произнёс я, откладывая бумаги и поднимая глаза, – Москва дала добро. Каковы ваши соображения?

Кравченко остановился и, словно только и ждал этого вопроса, начал излагать план, который, как я сразу понял, был разработан в центральном аппарате и отличался той же скрупулёзной детализацией, что и всё, что исходило из-под пера наших штабных аналитиков. Суть сводилась к тому, чтобы, используя захваченный у убитого агента передатчик и шифры, начать сеансы связи с центром абверкоманды-103 и передавать туда искусно составленную дезинформацию. Цель – убедить немецкое командование, что в районе Понырей и Золотухино концентрируются крупные резервы, в то время как на самом деле они скрытно перебрасывались на южный фас Курской дуги, где и должен был решиться исход сражения. Каждая деталь была выверена, каждый шифр проверен, каждая пауза в передаче просчитана.

– Радист для этой цели уже подобран, – продолжал Кравченко, и его голос зазвучал с той особой, деловой уверенностью, что бывает у людей, знающих, что они говорят. – Сержант Горохов, бывший радист дальней авиации. Работал на передатчике захваченного нами «Функшпиля» под Вязьмой. Его почерк вне подозрений. Он уже здесь, ожидает ваших указаний.

Я одобрил выбор, но высказал сомнение, которое терзало меня с самого начала: одной радиоигры недостаточно. Фон Хайне – аналитик, он не поверит голословным сообщениям. Ему нужны подтверждения из разных источников. Поэтому я предложил дополнить «Опыт» второй, параллельной линией: легендой о перебежчике, который якобы завербован немцами, но на самом деле является нашим агентом. Он должен перейти линию фронта, сдаться в плен и подтвердить ту информацию, что мы будем передавать по радио.

– Это рискованно, – заметил Кравченко, нахмурившись, и его пальцы нервно сжали край стола. – Агент может не вернуться. Или, что хуже, его расколют и используют против нас.

– Агента не будет, – ответил я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я сам ожидал. – Того, кого они ждут, мы им не дадим. Вместо него пойдёт наш человек, подготовленный по всем правилам. Он передаст дезинформацию и, сославшись на опасность разоблачения, потребует немедленной эвакуации обратно. Немцы охотно верят таким – предатель, испугавшийся и желающий вернуться под крыло хозяев, это их любимый типаж. Это укладывается в их картину мира.

Кравченко согласился, и мы приступили к обсуждению деталей. В разгар этого обсуждения дверь блиндажа приоткрылась, и на пороге появился Лыков. Он был не один – за его широкой спиной маячила чья-то тень. Присмотревшись, я узнал Ветрова. Того самого лейтенанта, которого я приметил на фильтрационном пункте и чьё дело всё ещё лежало у меня на столе. Он был бледен, но решителен, и в его глазах горел тот самый мрачный, сосредоточенный огонь, что запомнился мне при первой встрече.

– Товарищ капитан, – произнёс он, вытягиваясь в струнку, и в его голосе, несмотря на внешнюю твёрдость, послышалась едва уловимая дрожь, – разрешите обратиться. Я слышал, о чём вы говорили. Позвольте мне пойти. Я был в плену, я знаю, как они мыслят, как проверяют. Я смогу сыграть эту роль.

Я посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Этот человек, ещё недавно бывший под подозрением, теперь сам рвался в самое пекло. В нём говорило не безрассудство и не жажда славы, а нечто иное – та самая, глубинная потребность доказать, что он не предатель, что его жизнь, спасённая чудом, имеет цену. Я понимал его. Но именно поэтому я не мог позволить ему идти. Слишком многое стояло на кону, и я не имел права рисковать операцией, доверив её человеку, чья психика ещё не до конца оправилась от пережитого. В его глазах, помимо решимости, я видел и тень того самого страха, который мог выдать его в самый неподходящий момент.

– Лейтенант Ветров, – ответил я спокойно, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более ровно и ободряюще, – ваше желание делает вам честь. Но сейчас не время для личных подвигов. Для этой операции у меня есть другой, специально подготовленный агент. Вам же я поручаю иное, не менее важное задание. Вы будете работать с армейскими частями – налаживать связь, собирать информацию, наблюдать. Это покажет вашу истинную ценность. А когда придёт время, я сам скажу вам, что пора действовать.

Он выслушал меня, и на его лице отразилась целая гамма чувств: разочарование, обида, но вместе с тем и облегчение, словно он, сам того не ожидая, получил отсрочку от того, что пугало его больше всего, – от риска вновь оказаться во власти тех, кто когда-то сломал его жизнь. Он кивнул и вышел, а я ещё долго смотрел ему вслед, думая о том, какую цену мы платим за каждый свой шаг на этой невидимой войне.

Последующие дни слились для меня в один непрерывный поток приготовлений, столь же нервных, сколь и скрупулёзных. Рубинчик, которому была поручена техническая сторона операции, работал круглыми сутками, превратив свою каморку в подобие алхимической лаборатории. Он изучал перехваченные радиограммы, анализировал манеру работы немецких радистов, составлял тексты, которые должны были звучать аутентично до последней запятой. Каждая фраза, каждое условное сокращение, каждая ошибка, намеренно допущенная в тексте, были рассчитаны на то, чтобы усыпить бдительность тех, кто сидел по ту сторону фронта. Он даже учитывал время суток, уровень усталости гипотетического радиста и возможные помехи в эфире.

– Вот, полюбуйтесь, Павел Андреевич, – говорил он, показывая мне распечатку очередной шифровки, и его пальцы, испачканные чернилами, дрожали от возбуждения. – Настоящий немецкий радист, работающий в полевых условиях, всегда допускает микроскопические отклонения от стандарта. Он устаёт. Он нервничает. Его пальцы иногда соскальзывают с ключа. Идеальная передача – это признак либо тренажёра, либо работы под контролем. Поэтому Горохов должен работать не идеально. Он должен работать живо. С ошибками, с заминками, с тем естественным несовершенством, что свойственно живому человеку.

Я слушал его и поражался той глубине проникновения в ремесло врага, какой достиг этот тихий, близорукий человек. Поистине, если бы фон Хайне знал, с каким противником имеет дело, он бы, возможно, начал нервничать.

Параллельно шла подготовка агента для внедрения в абвергруппу-102. Этого человека, чьё имя я не вправе здесь называть по соображениям секретности, отобрали из числа добровольцев, прошедших специальную школу. Он был молод, но уже имел опыт разведывательной работы и, что самое важное, безупречно владел немецким языком, усвоенным ещё в детстве, проведённом среди поволжских колонистов. Его легенда была проста и правдоподобна: бывший военнопленный, завербованный в лагере, готовый служить новым хозяевам за страх, а не за совесть. Мы не стали посвящать его во все детали «Опыта» – для его же безопасности. Он знал лишь то, что ему надлежало знать: маршрут перехода, условные сигналы и ту порцию дезинформации, которую он должен был выдать под видом сведений, добытых в советском штабе.