Валерий Стрижов – СКАЗАНИЕ О ЛЕРЕ ЧАРОДЕЕ (страница 4)

Глава первая, о раздумьях утренних и о том, что печь — лучший друг колдуна

Деревня Заозёрье — место, знаете ли, странное. С одной стороны, здесь тебя могут проклясть за то, что неправильно повесил рушник. С другой — накормят пирогами так, что зашипит даже меч-кладенец, и спросят: «Ты чего такой худой, Лера? Земля ваша, что ли, не кормит?»

И вот сижу я на завалинке у бабки Злыдни (не по своей воле, она сама усадила, силком, с приговором «посиди, мол, тихо, а то призраков накличешь»). Две луны уже побледнели, заря занимается — одна, не как на Земле, а розовая с зеленцой, будто небо кто-то покрасил акварелью неумелой рукой. Петухи орут в три горла, причём один явно фальшивит — его соседи уже закидали гнилыми яблоками. И я думаю.

Думаю я вот о чём: оставаться ли в этой деревне навсегда?

Вроде бы, хорошо. Тишина (если не считать лешего, который по ночам стучит в ставни и требует «поделиться вайфаем»). Воздух — густой, как парное молоко. Река Серебряная Змея рядом — умыться, с русалкой поболтать, кикиморе показать кукиш (она теперь меня боится, потому что я ей раз сказал: «Ещё раз тронешь — в суд подам», а она не знает, что такое суд, но звучит угрожающе). В лесу травы магические — хоть копной собирай. В пещере кристаллы — хоть ожерелье делай. Лича победил, скелеты теперь в друзьях ходят, даже маленький костяной иногда забегает чай пить (правда, чай сквозь него проливается, но он не жалуется).

И вдруг меня осеняет грустная мысль, такая грустная, что даже курица мимо пробежавшая замерла и посмотрела на меня с сочувствием. А мысль вот какая: скучно мне.

Понимаете? Магия магией, а душа требует. Не просто пирогов и разговоров с русалкой, а — шума, гама, сплетен свежих, рынка, товаров заморских, трактира, где нальют чего погорячее и спросят «с кем имею честь». Деревня — это хорошо, но деревня — это как бета-версия жизни. А хочется финальный релиз.

— Лера, — скрипит из окна бабка Злыдня. — Чего расселся? Али в город захотел?

Я вздрагиваю. Она что, мысли читает? Ах да, это же бабка Злыдня. Она и не такое может.

— Хочу, — говорю. — В ближайший. Как он называется-то?

— Светлоград на Ветреной реке. Туда три дня ходу, если пешком, и полдня, если на лихом коне. Только коня у тебя нет, — ехидно добавляет она. — А в кроссовках своих ты далеко не уйдёшь. Там, поди, разбойники, да полудницы, да всякая лихая сила.

Я молчу. Потом встаю, отряхиваюсь, глажу «Громник» (книга довольно урчит), проверяю меч в левом сапоге, красный кристалл — в правом кармане, синий — в левом, зелёный — за пазухой, перстень невидимости для левой ноги — на месте.

— А конь, бабка, сам меня найдёт, — говорю я. — Или я его.

Бабка Злыдня крестится (снова слева направо, из вредности), плюёт через левое плечо и швыряет мне вслед узелок с пирогами.

— Иди уж, горе луковое, — ворчит. — Только вернись. А то без тебя леший ставни отобьёт.

Глава вторая, о дороге в Светлоград, где лес шепчет, а совесть молчит

Дорога из Заозёрья в Светлоград — это вам не «Ленинградское шоссе». Это тропа, которая вьётся, как пьяный леший, то в гору, то в болото, то прямо через кладбище старых желаний (там табличка висит: «Осторожно, сбываются неправильно»). Иду я по ней, пирог с курицей в одной руке, «Громник» — в другой, читаю заклинание от усталости ног.

— Скоро, ножки, скоро, — приговариваю. — Ещё два дня — и буду в городе, в тёплом трактире.

И тут за поворотом — лес. Не наш, Заозёрский, а чужой. Там деревья стоят молча, но не потому, что добрые, а потому, что выжидают. Там кусты шевелятся без ветра, а трава кланяется не солнцу, а чему-то невидимому, что живёт под землёй. Я чувствую спиной — смотрят. Много кто смотрит. Волки, может быть. Или лешие помоложе. Или просто духи дорожные, которые берут плату за проход: у кого монету, у кого — воспоминание, у кого — имя.

Моё имя, кстати, они уже знают. Леший из Заозёрья, видимо, разослал циркуляр.

День клонится к вечеру. Первая луна уже вылезла, вторая прячется за тучей. Я решаю заночевать у старого дуба, который, судя по морде на коре, явно не против компании.

— Здравствуй, дед, — говорю дубу. — Можно переночевать?

Дуб молчит. Потом роняет жёлудь мне на голову.

— Можно, — хрипит. — Только не храпи. Мне корни спать мешают.

Я укладываюсь, подкладываю плащ из паутины под голову, меч — рядом. «Громник» сам раскрывается на странице «Сны вещие и не очень», но я закрываю его — не хочу видеть будущее. И так страшно.

Глава третья, о нападении разбойников и их удивлении

Под утро меня будят голоса. Не нежные, не птичьи, а такие, от которых хочется не просыпаться, а притвориться бревном.

— Гляди, дядька Кузьма, — шепчет один. — Человек лежит. Один. Без охраны. Без даже сторожа.

— А ты глянь, какие у него кроссовки, — отвечает бас. — С такими кроссовками только дураки ходят без охраны. Значит, либо дурак, либо колдун.

— А кого нам бояться, дядька Кузьма?

— Молчи, Петруха. Сейчас проверим.

Я открываю один глаз. Вокруг меня — пятеро. Бородатые, рожи кирпичом, в руках — дубины, ножи, один даже с вилами. Типичные разбойники, каких в книжках рисуют. У главного — дядьки Кузьмы — на голове шапка из лисы, которая, кажется, ещё жива и недовольна.

— Здорово, путник, — говорит Кузьма. — Жизнь — она такая. Но кошелёк — дороже. Давай монеты — и иди себе с миром. А не дашь — с того света будешь провайдера вызывать.

Я встаю, отряхиваюсь, поправляю перстень невидимости на левой ноге (левая нога исчезает — разбойники ахают).

— Монет у меня немного, — говорю спокойно. — Но есть кое-что другое. Хотите — покажу?

— Что? — осторожно спрашивает Петруха.

Я достаю красный кристалл. Шепчу заклинание «Грей-но-не-жги». Кристалл вспыхивает тёплым светом, вокруг меня загорается маленькое пламя, которое танцует, как диско-шар. Разбойники отступают на шаг. Потом Кузьма берёт дубину, замахивается — а я щёлкаю заклинанием «Скользкий след». Под ногами у разбойников появляется лёд. Они падают — все пятеро, как кегли, с матом и звоном.

— Вы чего, — говорю я, — не знаете, что колдунов не трогают? Это ж невыгодно.

Кузьма лежит на спине, лисица на его шапке из последних сил пытается укусить его за ухо.

— Не трогали б, — стонет он. — Кабы знать.

— А кто ж виноват, что не знали? — вздыхаю я. — Ладно, прощаю. Только запомните: Лера из Заозёрья. Если ещё раз нападёте — превращу в жаворонков. И будете петь по утрам у бабки Злыдни под окнами.

Разбойники встают, отряхиваются, кланяются (кто в пояс, кто в землю) и убегают в лес, оставив мне в подарок узелок с краденым добром — там, кстати, оказался серебряный гребень и три золотых монеты.

— Хороший день, — говорю я сам себе и продолжаю путь.

Глава четвёртая, о волшебном коне, который слишком много говорит

Через час ходу я выхожу на поляну. И вижу коня. Не простого — волшебного. Грива — лунного света, хвост — туманный, копыта — как из чистого серебра, а глаза — умные, даже слишком. Конь щиплет траву, но не так, как обычные лошади — а аккуратно, выбирая только те стебельки, которые успели прошептать ему комплимент.

— Здравствуй, — говорю я.

Конь поднимает голову, смотрит на меня долгим взглядом и отвечает:

— Здравствуй, Лера. А я тебя ждал.

— Откуда ты знаешь моё имя?

— А ты глянь на мою подкову, — говорит конь и поднимает ногу.

На подкове выгравировано: «Лере от бабки Злыдни. Не помрёшь — передай поклон».

— Это она тебя послала? — удивляюсь я.

— Она, — вздыхает конь. — Сказала: «Помоги этому разгильдяю добраться до города, а то он на своих двоих полгода будет топать». Так что садись, колдун. Только без фокусов. Я конь образованный, боюсь щекотки.

Я сажусь. Конь мягок, как облако, и быстр — не то что мои кроссовки. Зовут его, как выяснилось, Шепот. Потому что он говорит всегда шёпотом, даже когда ругается.

— И долго нам скакать? — спрашиваю я.

— До полудня домчим, — шепчет конь. — Только ты смотри, после полудня — ни-ни. Полудница выходит.

И шепчет эту фразу так, что у меня мурашки по спине.

Глава пятая, о встрече с Полудницей, которая чуть не усыпила меня навеки

Полудница — это, скажу я вам, не бабка с косой. Это девушка. Красивая, бледная, в белом платье, с глазами цвета полуденного неба — такими синими, что больно смотреть. Она сидит на камне посреди поля и вяжет бесконечный шарф — ниткам конца нет, и конца, кажется, не будет.

Конь Шепот останавливается за сто шагов.

— Дальше я не пойду, — шепчет он. — Она коней не трогает, а тебя может... усыпить.

— Чем же она опасна? — спрашиваю я, хотя уже догадываюсь.

— Она говорит тихо, — отвечает конь. — Очень тихо. О самом приятном. О доме. О тепле. О том, как хорошо закрыть глаза и ничего не делать. А если ты слушаешь дольше трёх минут — засыпаешь навеки. И снится тебе, что ты уже дома, и всё хорошо. А на самом деле ты уже мёртв.

Я слезаю с коня, сжимаю «Громник» и иду к полуднице. Она поднимает на меня глаза — и улыбается.

— Здравствуй, Лера, — говорит она голосом, похожим на мамино. — Ты устал с дороги. Присядь. Отдохни.