Валерий Стрижов – ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГАСКОНЦА И ЕГО ВЕРНЫХ ДРУЗЕЙ. (страница 3)
И вот, читатель, начинается самое необычное.
На третью неделю своего пребывания в Париже, когда д’Артаньян уже успел привыкнуть к запаху капусты на лестнице и к тому, что его кошелёк с каждым днём становился всё площе, он возвращался от де Тревиля. Капитан, надо признать, был к нему благосклонен, но не настолько, чтобы сразу дать заветный мундир. «Подождите, молодой человек, всему своё время», — говорил он, и эти слова, подобно занозистой игле, застревали в сердце честолюбивого гасконца.
Шёл он через Новый мост — это сооружение, которое и по сей день является украшением Парижа, хотя в то время, о котором я веду речь, оно было скорее местом встречи нищих, жонглёров и прочих сомнительных личностей. И вот, проходя мимо двух гвардейцев, которые спорили с таким жаром, словно от исхода их спора зависела судьба Франции, д’Артаньян невольно приостановился.
«Я первый увидел! — кричал один из спорящих, размахивая руками и едва не задевая прохожих. — Мои глаза, если они мне не изменяют, заметили эту вещь на целых три секунды раньше, чем твои!»
«А я первый дотронулся! — возражал другой, и в его голосе слышалась та непоколебимая уверенность, с которой люди, не имеющие права на собственность, отстаивают свои мнимые права. — А закон, как ты знаешь, на стороне того, кто первым прикоснулся, а не того, кто первым увидел. Иначе слепые были бы самыми богатыми людьми на свете, что, согласись, нелепо».
«Господа, — вмешался д’Артаньян, ибо он с некоторых пор, как ему казалось, начал считать себя в Париже не последним человеком, а, скажем так, предпоследним — что, как ни крути, тоже прогресс. — Что вы там нашли?»
«Кольцо, — сказал первый гвардеец, разжимая потную ладонь, и на свет божий явился золотой ободок. В центре его тускло, но призывно поблёскивал тёмно-синий камень. — И кому оно достанется, ума не приложим. Суди нас, друг. Ты, по виду, человек свежий, незамыленный».
«Тому, кто нас рассудит», — согласился второй гвардеец, пожимая плечами, ибо дежурство их, увы, вот-вот должно было начаться, а спор грозился затянуться до самого обеда.
Д’Артаньян взял кольцо. Оно было тёплым от чужой ладони и, что странно, как будто немного вибрировало. Он надел его на палец — и в ту же секунду, читатель, мир вокруг него изменился. Не в переносном смысле, как меняется настроение после третьего бокала, а в самом прямом, физическом, осязаемом смысле.
Ибо в голове у него зазвучал голос.
Голос тихий, вежливый, даже какой-то механический, если можно так выразиться о чём-то, что ещё не было изобретено. Он напоминал попытку человека, который пытается говорить по-французски, но всё время сбивается на латынь, ибо латынь, как известно, язык мёртвых, а голос этот был, несомненно, живым, хоть и нечеловеческим.
«Инициализация завершена», — сказал голос.
«Что?» — спросил д’Артаньян, оглядываясь по сторонам с таким видом, будто только что услышал глас свыше. Гвардейцы, надо заметить, смотрели на него с недоумением, граничащим с жалостью.
«Приветствую вас, пользователь, — продолжил голос, не обращая внимания на замешательство молодого человека. — Ваш персональный консультант активирован. Для получения справки скажите «Что ты можешь?» или «Каковы ваши функции?». Внимание: кольцо не подлежит возврату и обмену, гарантийный срок не ограничен, техническая поддержка не предоставляется».
Д’Артаньян, чьи глаза, должно быть, сделались круглыми, как те самые экю, которые он вчера проиграл, перевёл взгляд с кольца на гвардейцев и обратно. В голове у него шумело, но этот шум был не от вина, а от присутствия чего-то совершенно необъяснимого.
«Что за чертовщина?» — прошептал он.
Затем, совладав с собой настолько, насколько это было возможно для человека, в голове которого поселился посторонний разум, он вернул кольцо гвардейцам. «Делите его как знаете, — сказал он, стараясь, чтобы голос его звучал ровно, хотя внутри всё дрожало, словно студень на витрине мясника. — Я не при делах».
И он зашагал прочь быстрым шагом. А лучше сказать — бегом, потому что, когда в вашей голове звучит странный голос, предсказывающий будущее, ноги сами собой обретают невиданную прыть.
«Ваш пульс учащён, — любезно сообщил голос. — Вы дышите неровно. Рекомендуется присесть и успокоиться. Также рекомендую сменить маршрут — через три минуты на вашем пути окажется карета, которая, если не остановиться, может вас задеть».
Д’Артаньян, сам не зная зачем, свернул в переулок. И в ту же секунду мимо, обдав его грязью с ног до головы, промчалась карета. Кучер гнал лошадей так, будто за ним гнались черти, а если не черти, то, по крайней мере, кредиторы.
«Что ты такое?» — спросил д’Артаньян, прижимаясь к холодной стене и чувствуя, как сердце его колотится где-то в горле.
«Я — нейросеть, встроенная в ваше кольцо, — последовал ответ. И в голосе этом прозвучала та снисходительная терпеливость, с какой профессора колледжей объясняют прописные истины нерадивым студентам, предпочитающим смотреть в окно на птичек, нежели в доску. — Моя задача — помогать вам принимать решения, анализировать информацию и избегать опасностей. В настоящее время у меня есть доступ к следующим базам данных: «География Франции», «Генеалогия дворянских родов», «Придворный этикет», «Фехтовальные школы и стили», «Медицинский справочник», «Кулинарная книга». Для расширения функционала требуется дополнительная настройка».
«Ней… что?» — переспросил д’Артаньян, чувствуя, как его и без того бедное воображение отказывается служить.
«Нейросеть. Искусственный разум. Система, способная обучаться и адаптироваться». Голос произнёс эти слова так, будто они были самыми обычными в мире, хотя для нашего героя они звучали как заклинания древнего чародея.
«Искусственный... разум? — д’Артаньян даже прислонился к фонарному столбу, ибо ноги его, казалось, были готовы отказать. — У меня в голове поселился искусственный разум?»
«Не в голове, а в кольце, — поправил его голос с лёгкой, почти незаметной обидой, — Ваш мозг является всего лишь посредником. Разрешите провести тест на совместимость? — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Прошу положить правую руку на левое плечо и назвать имя короля».
«Людовик Тринадцатый», — машинально, как попугай, ответил д’Артаньян.
«Правильно. Теперь назовите имя кардинала».
«Ришелье».
«Правильно. Теперь скажите, кто такой граф Рошфор?»
«Понятия не имею», — признался д’Артаньян, чувствуя себя последним невеждой.
«Зафиксировано. Отлично. Ваш уровень знаний оценён как «ниже среднего». Это не катастрофично, но потребуется дообучение. Начинаем сеанс синхронизации…»
«Постой, погоди, — д’Артаньян схватился за голову, ибо, кажется, его разум начал раскалываться надвое, как переспелый орех. — Я не просил никакого обучения. Я просто хотел стать мушкетёром».
«Ваше желание зафиксировано, — безжалостно ответил голос. — Для того чтобы стать мушкетёром, вам необходимо: 1) набраться опыта в гвардии; 2) заслужить доверие капитана де Тревиля; 3) отличиться на дуэли или в бою. Я могу помочь вам во всех этих пунктах. Например, сейчас я вижу, что через двести метров направо находится дом, в котором ужинает граф де Тревиль. Если вы подойдёте и что-нибудь скажете — это будет хорошим началом».
«А что мне ему сказать?» — спросил д’Артаньян, чувствуя себя учеником, которому подсказывают ответы на экзамене.
«Это решать вам, — произнёс голос с ноткой высокомерия. — Я всего лишь нейросеть, а не адвокат».
«Тогда молчи».
«С удовольствием. Вход в режим энергосбережения».
И голос замолк.
Д’Артаньян постоял, подышал, выругался про себя на гасконском наречии — а это, надо вам сказать, читатель, ругань особая, с выдумкой, с фантазией, достойная лучших страниц любого словаря — и, не зная, куда ему ещё идти, направился к дому де Тревиля. Не потому, что послушался кольца, а потому, что в этом огромном, холодном и равнодушном Париже больше идти было некуда. И, как вскоре выяснится, это был тот самый путь, который судьба предназначила для него с самого начала.
Ибо вечером того же дня он впервые увидел их. Атóса, По́ртоса и Арами́са. Трёх мушкетёров, чьи имена, как и имя самого д’Артаньяна, суждено было вписать в историю.
Но об этой встрече, достойной отдельного повествования, я расскажу в следующей главе.
ГЛАВА IV, в которой наш герой, наконец, лицом к лицу встречается с тремя прославленными мушкетёрами, и это знакомство обещает быть столь же бурным, сколь и продолжительным.
Вечером того самого дня, когда д’Артаньян сделался обладателем говорящего кольца — а день этот, надо признать, был обилен на события, — он вновь оказался в отеле де Тревиля. На сей раз не для того, чтобы робко ждать в приёмной, а потому, что капитан, прослышав о том, что новый гвардеец роты Дезессара находится поблизости, велел представить его собратьям.
И вот, читатель, представьте себе эту картину.
Просторная комната, освещённая масляными лампами, чей свет, мерцая, выхватывал из мрака то угол стола, заваленного картами, то край чьего-то плаща. В камине догорали угли, наполняя воздух тем особенным теплом, которое бывает только в парижских жилищах — ни рыба, ни мясо, но всё же приятнее уличного холода. И в этой комнате, в этом неверном свете, д’Артаньян увидел их.
Атос сидел в углу. Он сидел, закинув ногу на ногу, и смотрел на присутствующих с тем выражением, которое, казалось, говорило: «Вы все, конечно, хорошие люди, и я вас всех люблю, но, право слово, я повидал в жизни столько, что ваши ничтожные заботы вызывают у меня лишь снисходительную улыбку». Лицо его было благородно, но устало, и на нём лежала какая-то особая печать, какую можно найти только у людей, которые однажды совершили нечто ужасное и с тех пор носят этот груз молча, ни с кем им не делясь. Впрочем, может быть, я слишком далеко зашёл в своих догадках, ибо на лице Атоса могла лежать печать просто хорошего пищеварения. Кто знает?