Валерий Стрижов – ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГАСКОНЦА И ЕГО ВЕРНЫХ ДРУЗЕЙ. (страница 2)

Наконец, когда солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы тени стали короткими, а терпение д’Артаньяна — ещё короче, он отыскал ворота. И здесь, вступив во внутренний двор, он замер, словно громом поражённый. Перед ним расстилался не просто двор, но, осмелюсь сказать, настоящий военный лагерь.

Дворяне в шляпах с плюмажами, которые стоили больше годового дохода какого-нибудь почтенного буржуа, с длинными шпагами, чьи эфесы блестели на солнце, в плащах, какие носят только в столице (в провинции, увы, такие плащи не носят, ибо за них там попросту засмеют). Лакеи в ливреях, расшитых гербами, сновали между лошадьми, которые чистились тут же, на месте, посреди мостовой, и никто, никто даже не думал отвести их в конюшню. Таков был Париж, читатель, и в этом хаосе таился свой, особенный, неписаный порядок.

Д’Артаньян поправил шляпу, которая, не в пример столичным, была простовата, одёрнул камзол — единственный на этом дворе, если не считать камзолов слуг, без позумента и вышивки — и с чувством, которое можно описать как смесь отваги и отчаяния, направился к лестнице. Лестница, как выяснилось, была не проходом, но ареной. Там, на ступенях, двое молодых людей фехтовали на шпагах с таким искусством, что клинки сверкали, и попутно обсуждали, у кого из них любовница красивее, а у кого — богаче, что, по мнению обоих, было важнее красоты.

«Извините, — сказал д’Артаньян, пытаясь протиснуться между этими двумя Аяксами. — Мне нужно к капитану».

Ему никто не ответил, ибо тонкое лезвие собеседника требовало всего внимания.

«Извините, — повторил он громче, вкладывая в голос всю свою гасконскую настойчивость. — Я по важному делу».

На сей раз ему ответили шпагой. Не всерьёз, а так, для острастки — легкий укол в сторону, означавший: «Посторонись, провинция, не видишь, люди заняты?». Но д’Артаньян, которого судьба и нужда сделали настойчивым, протиснулся-таки, рискуя лишиться носа, и добрался до приёмной.

Ах, эта приёмная! Здесь он понял, что Париж — это вам не Тарб, а господин де Тревиль — это вам не соседский дядюшка, готовый выслушивать ваши гасконские басни за стаканчиком домашнего вина. Приёмная была битком набита. На скамьях, обитых вытертым бархатом, сидели мушкетёры в расстёгнутых камзолах. Апрель в Париже, надо заметить, бывает жарче, чем июль в Гаскони — климат, должно быть, тоже столичный, с претензией на изысканность. Говорили они громко, смеялись ещё громче, а курить умудрялись так, что дым стоял коромыслом и не выветривался даже через распахнутое окно, словно бросая вызов законам физики.

Д’Артаньян, чувствуя себя навозной мухой в королевском зверинце, уселся в самый дальний угол. Час он просидел там, и никто не обратил на него ни малейшего внимания. Мушкетёры обсуждали кардинала, короля, войну, любовниц, шпаги и, само собой, дуэли. И всякий раз, когда речь заходила о дуэлях, сердце молодого человека начинало биться чаще, ибо в дуэлях он, по правде говоря, был не силён. В Гаскони ему внушили железное правило: если ты не дерёшься на дуэлях, то ты не дворянин, а так — собачья подстилка.

Наконец, когда терпение д’Артаньяна иссякло почти до дна, в дверях кабинета появился слуга и произнёс те самые слова, которые молодой человек ждал с таким трепетом:

— Господин д’Артаньян?

— Это я, — вымолвил юный гасконец, чувствуя, как сердце его уходит в пятки. А оттуда, смею заметить, оно направлялось прямиком в мостовую, а из мостовой — в парижские катакомбы, куда сердцу молодого, полного надежд человека было ещё рано отправляться. Но таковы превратности судьбы.

Он вошёл.

Капитан де Тревиль стоял у окна, и свет падал на его фигуру так, будто художник специально выстроил эту сцену для парадного портрета. На вид ему было лет сорок, но держался он с такой осанкой, словно вчера выиграл сражение, а завтра собирался выиграть ещё одно. И, судя по выражению его лица, если бы не кардинал, который вечно совал свой нос не в свои дела, он бы выиграл и третье.

— Здравствуйте, молодой человек, — произнёс де Тревиль, окидывая д’Артаньяна взглядом, который, казалось, проходил сквозь одежду, кожу, кости и читал мысли прямо в мозгах. Хотя до мозгов у нашего гасконца, надо признать, было ещё далеко — их место пока занимали смутные мечты и честолюбивые планы. — Вы, кажется, сын моего старого друга?

— Да, капитан, — д’Артаньян вытянулся в струнку, насколько позволяли его уставшие ноги, и дрожащей рукой подал письмо.

Де Тревиль взял письмо, прочитал его раз, потом другой, потом поднял на молодого человека глаза, в которых читалось удивление, смешанное с тем особенным сочувствием, которое пожилые люди испытывают к юности, когда видят её заблуждения.

— Ваш отец пишет, что вы хотите стать мушкётером, — произнёс он, словно пробуя эти слова на вкус и находя их горечь.

— Да, капитан.

— Что ж, отличное желание, — де Тревиль отложил письмо и скрестил руки на груди. — А что вы умеете делать?

Вот тут, читатель, наш герой задумался. И задумался он глубоко, ибо вопрос застал его врасплох. Сказать, что он умеет проигрывать в кости — неудобно, да и не поможет ему это в военной карьере. Сказать, что умеет ездить на лошади, которая падает на мостовую при первом же прикосновении к булыжнику — тоже, согласитесь, не лучшая рекомендация. А сообщить, что он умеет не спать ночами от тоски по родине и от сожалений о проигранных деньгах — это вряд ли произведёт впечатление на старого, закалённого в боях вояку.

— Я умею драться на шпагах, — выпалил он наконец те слова, которые, как ему казалось, хотели услышать.

— Хорошо, — сказал де Тревиль, и в его голосе прозвучало то облегчение, которое испытывает учитель, когда туповатый ученик наконец даёт правильный ответ. — Но в мушкетёры мы берём не сразу. Сначала служба в гвардии, потом — посмотрим. Ступайте к господину Дезессару, зятю моему. Он даст вам место.

Д’Артаньян поклонился, стараясь, чтобы поклон его был исполнен достоинства, и вышел. В приёмной всё было по-прежнему: гам, дым, смех. Никто его не проводил, никто не спросил, как дела. И только один человек — невысокий, чернявый, с бледным лицом и холодными, как зимний пруд, глазами — проводил его взглядом, от которого у д’Артаньяна мурашки побежали по спине. Но он не придал этому значения. Как потом выяснилось, совершенно зря.

Квартиру он снял на улице Могильщиков — название, которое, согласитесь, не предвещало ничего хорошего, но было доступно по цене. Квартира сия принадлежала одному галантерейщику по фамилии Бонасье, человеку, чьё лицо, казалось, постоянно выражало крайнюю степень испуга, словно он только что увидел привидение или, того хуже, налогового инспектора. Квартира была маленькая, сырая, с единственным окном, выходившим на глухую стену, но зато, увы, дешёвая — пять ливров в месяц.

И вот здесь, на этой мрачной улице, среди запахов капусты и плесени, судьба готовила нашему герою встречу, которая изменит всю его жизнь. Но об этом, читатель, я расскажу в следующей главе.

ГЛАВА III, в которой наш герой обзаводится слугой, чья философия способна поставить в тупик любого схоласта, а также — внимание! — становится обладателем предмета, чьё происхождение покрыто мраком, зато свойства обещают быть поистине чудесными.

Планше, слугу, он нанял на следующий же день после того, как вселился в свою сырую квартиру на улице Могильщиков. И надо сказать, читатель, что в этом поступке сказалась не столько нужда, сколько то особое свойство характера, которое заставляет молодых людей, оставшихся без присмотра, совершать самые необдуманные траты. Планше был пикардиец — обстоятельство, которое само по себе уже говорило о многом. Узкий лоб, широкая улыбка, глаза, которые смотрели на мир с тем выражением, какое бывает у человека, решившего, что от жизни всё равно ничего хорошего ждать не приходится, а потому лучше улыбаться, пока тебя не пнули.

На вопрос д’Артаньяна, который, надо отдать ему должное, старался выглядеть солидным и расчётливым хозяином, — на вопрос, почему он, Планше, согласился служить гасконцу, у которого нет денег, последовал ответ, достойный лучших умов древности.

«У кого нет денег, сударь, — изрёк Планше, и в голосе его прозвучала та спокойная уверенность, которая свойственна лишь проповедникам и авантюристам, — тот их скоро найдёт. У кого есть — тот их скоро проиграет. Я на того и ставлю, у кого денег нет. Ибо ставка на нуль — в азартных играх самая верная: либо вы проигрываете всё, либо выигрываете всё. А я, сударь, не боюсь ни того, ни другого».

«А если я не найду? — спросил д’Артаньян, которому эта хлёсткая, но сомнительная логика показалась зыбкой, словно болотная трясина. — Если я так и останусь бедным гасконцем, каких в Париже пруд пруди?»

«Тогда, сударь, — сказал Планше, и улыбка его стала ещё шире, — я вас обворую и сбегу. Но вы, я вижу, парень хитрый, так что, наверное, найдёте». И здесь он сделал многозначительную паузу, достойную оратора, после чего добавил: — «А если не найдёте, то, стало быть, я ошибся в вас, а в ошибочных людях я долго не задерживаюсь. Таков мой принцип».

Д’Артаньян, которому такой наёмный слуга показался столь же надёжным, сколь и опасным, тем не менее согласился. Ибо в те времена, да и в любые другие времена, если быть честным, слуга, который предупреждает о своём воровстве заранее, ценится выше того, кто обещает луну с неба, а потом крадёт вашу последнюю ложку.