Валерий Стрижов – ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГАСКОНЦА И ЕГО ВЕРНЫХ ДРУЗЕЙ. (страница 1)
Валерий Стрижов
ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГАСКОНЦА И ЕГО ВЕРНЫХ ДРУЗЕЙ.
Глава
Фанфик.
ГЛАВА I, в которой читатель знакомится с молодым человеком недюжинной отваги и поистине плачевного финансового положения, а также получает первые сведения о его четвероногом спутнике, чья внешность наводила на мысль о превратностях судьбы, постигающих не только людей, но и животных.
Выехал из дому наш герой — и выедем мы за ним следом, милостивый читатель, ибо если уж судьбе угодно было свести нас на страницах этого повествования, то будет крайне невежливо с моей стороны оставить вас в неведении относительно столь важного события. Выехал он, надо сказать, на целую неделю раньше положенного срока. И не по расчёту, не по суровой необходимости — о нет! — а по той самой глупости, которая, увы, свойственна всем молодым людям, мнящим себя умнее не только своих почтенных родителе, но и, осмелюсь сказать, всего Божьего мира, включая королей, кардиналов и даже тех почтенных чиновников, что ведают раскладкой налогов.
Отец его, старый беарнский дворянин, чьи седины, казалось, помнили ещё те времена, когда королевская казна была полнее, а совесть придворных — тяжелее, ещё затемно, с первыми петухами, вышел на крыльцо. Стоял он на пороге своего обветшалого, но всё ещё гордого дома, и ветер, гулявший по равнине, трепал его плащ так же небрежно, как само время треплет людские надежды. Затем, перекрестив сына шпагой — шутка ли, вещь стоила двадцать ливров, а деньги, как справедливо заметил отец, даже если они и лишние, никогда таковыми не бывают, — он торжественно вручил юноше свёрток.
И в этом свёртке, о читатель, лежало всё: три бесценных совета, выстраданных годами житейского опыта; пятнадцать экю — жалкое, но честное состояние; и, наконец, лошадь. Лошадь желтой масти, которая своим оттенком столь живо напоминала прошлогоднее сено, оставшееся не у дел в какой-нибудь забытой всеми стогу, что даже самый снисходительный глаз не мог бы назвать её красавицей. Впрочем, нынче, как говаривал старый д’Артаньян, попыхивая своей глиняной трубкой, в которую, правда, давно уже ничего не набивал, — нынче даже сено не то, что прежде. И лошади перевелись хорошие, и люди пошли мелкие, и настроение у короля нынче… ах, оставим рассуждения о государственных материях, ибо это отвлекло бы нас от поистине трогательной сцены прощания.
«Сын мой, — сказал старик, и тут украдкой, делая вид, что его беспокоит соринка в глазу, он смахнул слезу. Слеза эта, надо отдать должное старому вояке, никак не желала выглядеть по-мужски. Она скатывалась по морщинистой щеке с робостью, которая более пристала девичьей капле. — Смотри не продавай Булану. Эта лошадь, какой бы желтой и бесхвостой она тебе ни казалась, ещё сослужит тебе службу».
И кто знает, о читатель, какие мысли роились в это время под гордым беретом его отпрыска? Отец, с его проницательным сердцем (а говорят, что отцовское сердце видит то, что и глазам видеть не положено, особенно когда речь идёт о беспутных сыновьях), и подумать не мог, что тот, кого он только что благословил на все четыре стороны, уже мысленно сочинял объявление для газет. А объявление это, я не побоюсь это сказать, было верхом провинциальной наивности: «Продаётся лошадь беарнской породы, с характером, без хвоста. Цена договорная».
Младший д’Артаньян наскоро распрощался с матерью (мать, как водится, плакала, сын, как водится, тоже, но виду не показывал, ибо будущий мушкетер не может позволить себе такой слабости, как слёзы, разве что от репчатого лука или от проигрыша в кости), сунул за пазуху драгоценное письмо к господину де Тревилю, капитану королевских мушкетёров, лихо вскочил на Булану — и был таков.
То есть поначалу он был именно таков — юн, полон надежд и беспечен, словно мотылёк, летящий на свечу. Но, о жестокий поворот судьбы! Уже через час он был «таков», что крепко задумался о тщетности бытия и о том, стоило ли вообще вставать сегодня с постели, которая, будучи продана вместе с домом, всё равно не принесла бы ему и трети тех убытков, что сулила дорога.
Первая же остановка, у трактира с престранным названием «Бык на колокольне» (вывеска, надо отдать должное хозяину, была ещё та: бык, взобравшийся на колокольню, глядел на проезжающих с таким глубокомысленным и тоскливым недоумением, что в нём без труда можно было заподозрить переодетого философа, уставшего от людских глупостей), — так вот, на первой же остановке наш герой, по свойственной молодости горячности, проиграл в кости половину своего жалкого состояния. А проиграл его одному проезжему дворянину, который, судя по его физиономии, и сам бы не отказался от выигрыша, но не отказываться же, когда человек сам, можно сказать, бросает свои деньги на ветер.
«Месье, — изрёк проезжий, методично сгребая со стола восемь блестящих экю и пряча их в кошелёк, чья объёмистость составляла резкий контраст с тощим кошельком гасконца, — если вы будете так же безрассудно играть и в Париже, то там вас быстро научат уму-разуму. И эти уроки, поверьте, будут стоить вам значительно дороже восьми экю».
«А мне наплевать на уму-разуму! — ответствовал юный гасконец, и здесь я должен отметить, что он врал с той удивительной лёгкостью, с какой обычный человек дышит. Это был не просто обман — это был талант, дар Божий, с которым он, вероятно, появился на свет. — Мне бы только до Парижа добраться, а там уж меня сам господин де Тревиль встретит. Уж он-то научит, как жить!»
«Де Тревиль, говорите? — проезжий вдруг стал каким-то задумчивым, даже прикусил ус, что было верным признаком сильного волнения. — Славный человек, хоть и гасконец. Что же, желаю вам удачи. Она вам понадобится — и, смею заверить, гораздо больше, чем умение играть в кости».
«Почему это он так странно на меня посмотрел?» — пронеслось в голове у д’Артаньяна. Но ответа на этот вопрос он не нашёл, да и не мог найти, ибо никакого ответа и в помине не было. А если бы он и нашёлся, то юный герой наш всё равно не понял бы ни слова, ибо к тайнописи, шифрам и прочим политическим уловкам он был столь же склонен, как кошка к купанию в проруби.
На том и расстались. Кто проиграл — продолжал свой путь с кислой миной. Кто выиграл — тоже продолжал путь, но с миной вполне довольной. И такова, увы, жизнь.
Последующие дни пути прошли для нашего героя, словно в густом тумане, из которого лишь изредка выступали очертания предметов. Он ехал по дорогам, которые в апреле месяце, по капризу погоды, были ни шатко ни валко. Местами грязь доходила до брюха лошадиного, превращая дорогу в вязкое болото, где любая надежда на скорый путь утопала, как грешник в смоле. Местами же — такая стояла сушь, что пыль поднималась столбом, осыпая всадника с ног до головы и придавая ему вид ожившего памятника самому себе.
Булана, бедное животное, проявляла поистине чудеса выносливости. Но чудеса эти, как это часто бывает, были мало заметны со стороны. Всадник же, её хозяин, напоминал со стороны помятый мешок, в котором некогда упаковали вполне приличного человека, а потом забыли вытряхнуть и проветрить на свежем воздухе, оставив его пропитываться дорожной тоской.
В гостиницах его принимали с той неприветливой прохладцей, которая свойственна хозяевам постоялых дворов, когда они видят перед собой не кошелёк, а его отсутствие. И не потому, что он был гасконец, о нет! Гасконцев в Париже и так хватало. А потому, что денег у него почти не осталось, и кошелёк его был плоским, как блин, который напекла бабка на масленицу, да так и забыла съесть, оставив его сохнуть на подоконнике в назидание внукам.
Письмо, которое он вёз, он сохранил в целости. Он положил его за пазуху — туда же, куда, собственно, и надлежало прятать важные бумаги, если вы, читатель, не имеете ни слуги, ни тайника, ни хотя бы одного кармана, который бы не продырявился от долгой дороги и не пропускал бы сквозь себя воздух и монеты с равной лёгкостью.
В Париж он въехал солнечным утром. Город, этот вечный пожиратель провинциальных надежд, предстал перед ним во всей своей шумной и дурно пахнущей красе. С гамом на улицах, с пронзительными криками разносчиков, с неизменным запахом жареных каштанов, перемешанных с ароматом навозных куч, — смесь, которую можно было бы назвать «ароматом столицы», если бы у читателя было столь же испорченное обоняние, как у самих парижан.
Дальнейшие события, в том числе драматическая встреча с лейтенантом и знакомство с тремя знаменитыми мушкетерами, равно как и таинственное обретение кольца с нейросетью, — обо всём этом мы поговорим в следующей главе, если только терпение читателя и мои скромные способности позволят нам продолжить.
ГЛАВА II, в которой наш герой вступает во владения капитана де Тревиля и получает первое представление о том, сколь жестоки бывают разочарования, подстерегающие пылкие сердца.
Отель де Тревиля на улице Старой Голубятни — позвольте мне, читатель, остановиться на этом названии. Старая Голубятня! Сколько в этом имени мечтательности и какой разительный контраст с тем, что наш герой узрел воочию! Д’Артаньян, чьё сердце билось где-то у самого горла, а кошелёк, увы, почти опустел, несколько раз прошёл мимо заветного дома. И не потому, что был рассеян — о нет! — а потому, что вывеска была до смешного мала, а двор, напротив, огромен, и во всём Париже, казалось, существовал негласный заговор с целью заставить каждого иногороднего чувствовать себя полным глупцом.