Валерий Стрижов – ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГАСКОНЦА И ЕГО ВЕРНЫХ ДРУЗЕЙ. (страница 5)
Глава VI, в которой наш герой получает приглашение, от которого нельзя отказаться, и впервые вступает в интеллектуальное единоборство с самим кардиналом, причём ставки в этой игре оказываются выше, чем можно было предположить.
Утро следующего дня, надо признать, не задалось с самого начала. Д’Артаньян проснулся от того, что кто-то настойчиво тряс его за плечо. Это был Планше, и лицо его выражало такую смесь страха и почтительности, какую можно увидеть разве что у приговорённого, которому неожиданно объявили помилование, но с условием, что он немедленно отправится на виселицу.
«Сударь, — прошептал Планше голосом, который, казалось, с трудом пробивался сквозь его пересохшее горло, — там... там за вами пришли».
«Кто пришёл? — спросил д’Артаньян, протирая глаза и пытаясь вспомнить, что же такое он вчера пил, ибо голова его, увы, была тяжела, как чугунная гиря. — Если это те гвардейцы, то скажи им, что я ещё не завтракал и не намерен драться натощак».
«Нет, сударь, — Планше перешёл на шёпот, который, впрочем, был слышен, наверное, и на соседней улице. — Это от кардинала. Гонец. Сказал, что дело не терпит отлагательств и что к одиннадцати часам вы должны быть в Пале-Рояле. А сейчас, сударь, без четверти одиннадцать».
Д’Артаньян вскочил с такой поспешностью, какую может объяснить разве что присутствие в его жилах гасконской крови, смешанной, возможно, с итальянской — ибо только итальянцы и гасконцы умеют так стремительно покидать тёплую постель, услышав имя сильного мира сего.
Одевался он с быстротой, которая могла бы показаться чудесной, если бы не была продиктована самым прозаическим страхом. Планше, понимая всю серьёзность момента, помогал ему с таким усердием, что дважды надел камзол задом наперёд, и только в последний момент заметил ошибку. Кольцо на пальце д’Артаньяна, надо отдать ему должное, молчало, но вибрировало с такой частотой, что, казалось, вот-вот само собой начнёт отдавать приказы.
В Пале-Рояль они явились ровно в одиннадцать. И здесь, читатель, позвольте мне сделать небольшое, но, как мне кажется, необходимое отступление. Пале-Рояль в те времена был не просто дворцом — это был символ власти, средоточие интриг, место, где решались судьбы государств и где, что гораздо важнее для нашего повествования, сам кардинал Ришелье вершил свой праведный и не всегда понятный простым смертным суд.
Кардинал принимал в малом кабинете. Это была небольшая комната, тесная, с низким потолком, где, казалось, сам воздух был пропитан кожей, табаком и судебными делами. Ибо у судебных дел, как справедливо заметил один мой знакомый адвокат, есть свой особенный, непередаваемый словами аромат — смесь чернил, слёз и, если позволительно так выразиться, человеческой глупости.
«А, господин д’Артаньян, — сказал Ришелье, не поднимая головы от бумаг, которые лежали перед ним горою, напоминая собой либо горный хребет, либо картотеку инквизиции, что, в сущности, было одно и то же. — Проходите, садитесь. Я слышал о вас много хорошего. И, разумеется, много плохого. Люблю, когда в человеке есть баланс. Баланс, знаете ли, это то, что отличает порядочного человека от проходимца. Проходимцы всегда крайни. Порядочные — умеют держать середину».
Д’Артаньян, чьи ноги, казалось, налились свинцом, приблизился к указанному стулу и сел на самый его краешек. Стул этот, надо заметить, был специально сконструирован так, чтобы сидящий на нём чувствовал себя неуютно, как будто его вот-вот попросят удалиться. Это был, если можно так выразиться, дипломатический стул — удобный для хозяина кабинета и невыносимый для всех остальных.
Кольцо между тем прошептало:
«Спокойно. Не нервничать. Кардинал играет в свою игру. Ваша задача — не проиграть».
«А как? — мысленно спросил д’Артаньян, чувствуя, как под его камзолом выступает холодный пот.
«Пока не знаю. Анализирую».
«Отлично, — подумал д’Артаньян с горечью, которую трудно передать словами. — Помощничек».
«А вы, я смотрю, человек с фантазией, — продолжил кардинал, наконец поднимая на гостя свои маленькие, острые, как иглы, глаза. Глаза эти смотрели так, будто просвечивали человека насквозь и видели там, в глубине, все его тайны — даже те, которых у него, возможно, и не было. — Мне докладывали, что вы деретесь, как чёрт, пьёте, как гусар, и ведёте себя, как... впрочем, это не важно».
«Ваше высокопреосвященство... — начал было д’Артаньян, но кардинал остановил его движением руки, которое было столь повелительным, что у нашего героя язык прилип к нёбу, а колени сами собой сделали попытку сложиться.
«Я пригласил вас не для того, чтобы слушать оправдания, — мягко, очень мягко сказал кардинал. И эта мягкость была страшнее любого крика. — Оправдания — это удел слабых. Вы, кажется, не из слабых. Я пригласил вас... сыграть партию в шахматы».
«В шахматы? — переспросил д’Артаньян, чувствуя, как нейросеть в кольце начинает судорожно рыться в своих базах данных в поисках шахматных дебютов. — Но я, ваше высокопреосвященство, играю плохо. Почти что никак».
«Тем лучше, — улыбнулся кардинал, и эта улыбка была похожа на зевок голодной акулы. — Я люблю учить. И люблю смотреть, как мои ученики делают ошибки. Ошибки, знаете ли, это единственное, что делает человека человеком. Безупречные нам неинтересны. Они скучны, как хорошо написанный, но бездушный трактат».
Он хлопнул в ладоши, и в комнату бесшумно — поистине, с той пугающей бесшумностью, которая свойственна лишь хорошо обученным слугам — вошёл человек, который внёс шахматную доску из чёрного дерева с фигурами из слоновой кости. Доска была такой старой, что, казалось, помнила ещё Генриха IV и все его любовные похождения, которые, как известно, были почище любой политической интриги.
«Белые? — спросил кардинал, пододвигая д’Артаньяну светлые фигуры.
«Ваше высокопреосвященство, — сказал д’Артаньян, и в этот момент его осенило то самое вдохновение, которое иногда, как благодатный дождь, проливается на головы самых отчаявшихся, — я бы предпочёл чёрные. Чёрные незаметнее. Как я».
Кардинал рассмеялся. Надо сказать, читатель, что смех кардинала был явлением редким, и звучал он как скрип несмазанной телеги, которая тащит непосильный груз по булыжной мостовой. Но в устах первого министра Франции этот звук казался почти музыкальным.
«Хорошо, — сказал он, и в глазах его блеснул огонёк, который можно было принять за искру интереса. — Чёрные — ваши».
Нейросеть, тем временем, закончила свой анализ и выдала результат с той бесстрастной жестокостью, на которую способны только машины и, пожалуй, некоторые категории чиновников:
«Внимание, пользователь. Шахматный рейтинг кардинала Ришелье, по имеющимся данным, составляет 2100 пунктов. Ваш рейтинг — 400. Рекомендую немедленно сдаться или применить нестандартную стратегию».
«Какую? — спросил д’Артаньян, чувствуя, как его пальцы, словно живые, начинают переставлять фигуры без всякого участия его бедного, до смерти перепуганного мозга.
«Отвлекайте его разговорами. Люди в его возрасте теряют концентрацию при обсуждении личных тем. Спросите его о здоровье, о короле, о погоде. О погоде — безопаснее всего. Хотя, учитывая, что он кардинал, может быть, о погоде он знает не больше вашего».
Д’Артаньян сделал первый ход. Пешка, которую он передвинул, казалось, дрожала на клетке, словно осознавала всю ответственность момента.
«Ваше высокопреосвященство, — сказал он, стараясь, чтобы голос его звучал как можно непринуждённее, — какая сегодня чудная погода, не правда ли?»
«В Париже всегда плохая погода, — ответил кардинал, не глядя на доску и двигая коня. — Это город, в котором либо слишком холодно, либо слишком жарко, либо слишком сыро, либо слишком сухо. Идеальной погоды не бывает. Как и идеальных людей. Ваш ход».
Д’Артаньян двинул вторую пешку, чувствуя, как нейросеть пытается просчитать варианты, но отвлекается на посторонние шумы — а именно, на дыхание кардинала, которое было таким ровным и спокойным, что, казалось, сам дьявол, если бы он вздумал явиться в этот кабинет, не сумел бы вывести этого человека из равновесия.
«А вы, говорят, недавно дрались с шестью гвардейцами? — спросил кардинал, делая следующий ход. — И победили?»
«Слухи несколько преувеличены, ваше высокопреосвященство, — скромно сказал д’Артаньян, вспоминая, как нейросеть тогда едва не расплавилась от перенапряжения. — Их было четверо. И они были пьяны».
«Всегда приятно иметь дело с честным человеком, — кивнул кардинал. — Однако слухи — это тоже информация. А информация, знаете ли, правит миром. Шах и мат».
Д’Артаньян уставился на доску. Ферзь кардинала, пробравшись незаметно через ту жалкую оборону, которую наш герог соорудил за несколько ходов, угрожал королю. А две ладьи, стоявшие на соседних вертикалях, делали бегство совершенно невозможным. Это был не просто шах и мат — это было изящное, жестокое, продуманное до мелочей убийство, от которого у д’Артаньяна перехватило дыхание.
«Ваше высокопреосвященство, — сказал он, пытаясь выиграть хотя бы секунду, — а правда ли, что вы не спите больше четырёх часов в сутки?»
Кардинал поднял бровь. Одну бровь. Этого было достаточно, чтобы д’Артаньян почувствовал себя муравьём, на которого случайно наступили, но не заметили.