Валерий Стрижов – ПРИКЛЮЧЕНИЯ ГАСКОНЦА И ЕГО ВЕРНЫХ ДРУЗЕЙ. (страница 6)
«Правда. Но не пытайтесь сыграть на моей усталости. Я никогда не устаю. Усталость — это привилегия бездарей. Я, как видите, ещё не поставил мат? Ах да, поставил».
Д’Артаньян вздохнул и подвинул короля на соседнее поле, прекрасно понимая, что это лишь отсрочка на один ход.
«Знаете, господин д’Артаньян, — сказал кардинал, водя пальцем по фигуре слона, которую он пока не тронул, словно наслаждаясь моментом, — я играю в шахматы не для того, чтобы выигрывать. Я играю для того, чтобы понимать, как думает мой противник. И теперь я вас понял».
«И как же я думаю?» — спросил д’Артаньян, чувствуя, как его сердце, до сих пор бившееся где-то у горла, спускается обратно в грудную клетку — не от страха, а от странного, почти мистического любопытства.
«Как человек, который не умеет проигрывать, но сейчас проиграет. Второй мат».
Он двинул ладью, и король д’Артаньяна оказался в такой западне, из которой не выбрался бы и сам легендарный Филидор, будь он жив и, что особенно важно, совершенно трезв.
«Сдаюсь, — сказал д’Артаньян и откинулся на спинку стула, который противно скрипнул, словно в знак солидарности с потерпевшим поражение.
«Хорошо, — сказал кардинал. И в его голосе, к удивлению д’Артаньяна, не было злорадства. Было лишь спокойное удовлетворение мастера, который сделал свою работу. — Вам не стыдно? Проиграть в пять ходов?»
«Стыдно, — признался д’Артаньян, ибо ложь здесь была бы не только глупа, но и оскорбительна для человека, который только что прочитал его мысли, словно открытую книгу. — Но не смертельно».
«Верно. Не смертельно. Смертельно — это когда проигрывают не в шахматы, а в жизни. А у вас, я смотрю, жизнь только начинается. Ступайте. И запомните: если вы когда-нибудь захотите узнать, как выигрывать не в игре, а в делах — приходите. Я научу».
«Благодарю, ваше высокопреосвященство, — д’Артаньян встал и поклонился с той изысканной неловкостью, которая свойственна людям, только что пережившим публичное унижение и сохранившим лицо.
«Кстати, — кардинал сделал паузу и посмотрел на д’Артаньяна долгим, изучающим взглядом, от которого у молодого человека зачесалось под воротником. — У вас очень интересное кольцо. Старинное. Откуда оно у вас?»
«Нашёл на мосту, — не моргнув глазом, соврал д’Артаньян, и в этот раз ложь его была столь же естественна, сколь и необходима.
«Счастливый вы, — усмехнулся кардинал, и усмешка эта могла означать что угодно — от искреннего восхищения до мрачного предзнаменования. — На мостах находят старые кольца, а под мостами — новых врагов. Будьте осторожны, молодой человек. Париж — город маленький, а слухи в нём — большие. И те, и другие имеют обыкновение быстро распространяться».
Он махнул рукой, и этот жест был столь красноречив, что д’Артаньян понял: аудиенция окончена.
Выйдя в коридор, он прислонился к холодной каменной стене и позволил себе выдохнуть — глубоко, шумно, как выдыхают после долгого пребывания под водой.
«Поздравляю, пользователь, — сказало кольцо, и голос его был тише обычного. — Вы проиграли, но не потеряли лица. Кардинал запомнил вас. Это может быть полезно».
«Или смертельно», — поправил д’Артаньян, чувствуя, как его ноги сами собой несут его к выходу.
«Или смертельно, — согласилась нейросеть с той философской невозмутимостью, которая начинала пугать. — Разница часто бывает незаметна».
На выходе из Пале-Рояля его ждал Планше. Верный слуга, который за время отсутствия хозяина успел не только перекинуться в кости с одним из кардинальских гвардейцев, но и проиграть последние две монеты, что свидетельствовало либо о его безудержной страсти к азартным играм, либо о полном отсутствии инстинкта самосохранения.
«Ну что, сударь?» — спросил он с тревогой, которую, впрочем, не мог скрыть.
«Ничего, — сказал д’Артаньян, надевая шляпу и чувствуя, как его лицо принимает то выражение безмятежного спокойствия, которое он усвоил ещё в детстве, когда, разбив вазу, смотрел в глаза разгневанному отцу. — Играл в шахматы».
«И?»
«И проиграл».
«Слава Богу, — выдохнул Планше с таким облегчением, будто только что узнал, что его не казнят. — А то я подумал, что вы там обсуждали политику. А политика, сударь, она хуже любой игры. В игре хоть знаешь, кто твой противник. А в политике...»
«В политике, Планше, — перебил его д’Артаньян, который, надо отдать ему должное, начинал понемногу усваивать уроки этого непростого дня, — политика — это те же шахматы. Только пешки в ней — живые, а мат бывает не на доске, а в жизни. И не всегда тот, кто поставил мат, оказывается победителем».
«Философствуете, сударь?» — спросил Планше, помогая хозяину сесть в карету.
«Нет, — д’Артаньян улыбнулся, и в этой улыбке, пусть и усталой, всё ещё теплился тот самый огонёк, который отличает живого человека от мёртвого. — Это кольцо философствует. А я просто ношу его на пальце».
И они поехали по улице Сент-Оноре, направляясь к дому де Тревиля, чтобы рассказать капитану, что кардинал не только не арестовал нового гвардейца, но даже предложил ему прийти ещё раз — за наукой. Ибо, как справедливо заметил Атос, когда д’Артаньян завершил свой рассказ: «Вот что значит настоящий политик. Проиграл в шахматы — выиграл в жизни. Запомни, мальчик: иногда лучше быть плохим игроком, но хорошим человеком, чем наоборот».
«А что, разве я хороший человек?» — удивился д’Артаньян, чувствуя, что на этот вопрос ему ещё предстоит найти ответ.
«Пока не знаю, — ответил Атос, и в его голосе прозвучала та многозначительная пауза, которая не предвещала ничего хорошего. — Но то, что ты не струсил перед кардиналом — это уже кое-что. А то, что проиграл ему с достоинством — это почти победа».
«Почти?»
«Почти. Потому что настоящая победа, д’Артаньян, — это когда противник просит у тебя реванша. А кардинал, как мы знаем, ни у кого реванша не просит. Он просто отыгрывается на жизни».
Кольцо на пальце д’Артаньяна согласно мигнуло — нейросеть, кажется, нашла в этих словах глубокий смысл и тут же записала их в свой архив под рубрикой «Мудрость, которую следует пересмотреть через двадцать лет, когда поймёшь, что она ничего не значит».
Но это, читатель, как вы уже, наверное, догадались, совсем другая история. А наша пока что — продолжается. Ибо шахматная партия была сыграна, кардинал остался доволен, а д’Артаньян — жив. Что, согласитесь, в Париже семнадцатого века уже немало.
Глава VII, в которой наш герой, возвращаясь от кардинала, встречает человека, чья внешность сулит одни неприятности, и получает первое предупреждение о том, что Париж — это не только блистательные балы и интриги, но и тёмные переулки, где решаются судьбы.
Д’Артаньян, сопровождаемый Планше, который всё ещё переживал по поводу проигранных монет и, как следствие, был мрачнее тучи, шёл по улице Сент-Оноре. День клонился к вечеру, и длинные тени от домов ложились на мостовую, придавая городу тот загадочный, немного зловещий вид, который так нравится художникам и так пугает благоразумных обывателей. Наш герой, надо признать, не принадлежал ни к тем, ни к другим. Он был просто молодым человеком, который только что пережил разговор, способный поседеть и не такого, и теперь наслаждался тем, что просто идёт по улице, дышит воздухом и не должен каждую секунду опасаться, что его слова будут истолкованы превратно.
Но, увы, как справедливо заметил один древний мудрец, блаженство покоя длится недолго — особенно в Париже. Едва д’Артаньян успел перевести дух и подумать о том, не завернуть ли ему в ближайший трактир, чтобы пропустить кружку-другую вина за здоровье кардинала (мысль, надо признать, довольно рискованная, но свойственная горячим головам), как на углу улицы Кок-Эрон он нос к носу столкнулся с человеком, чья внешность, казалось, была специально создана для того, чтобы внушать ужас и подозрение.
Человек этот был высок, худ и одет во всё чёрное. Лицо его, бледное как мел, пересекал длинный шрам, начинавшийся у левого виска и терявшийся где-то в воротнике его плаща. Глаза, маленькие и глубоко посаженные, глядели с выражением, которое в равной мере можно было принять и за глубокую задумчивость, и за полное отсутствие каких бы то ни было мыслей. Шпага его, длинная и тонкая, висела у пояса с той непринуждённостью, которая свойственна людям, привыкшим к оружию так же, как другие привыкают к носовому платку.
«Вы, кажется, господин д’Артаньян?» — спросил незнакомец голосом, в котором слышался лёгкий, едва уловимый акцент — то ли испанский, то ли итальянский, то ли принадлежащий к какой-то другой нации, столь же далёкой от Франции, сколь и подозрительной.
«Я, сударь, — ответил д’Артаньян, машинально кладя руку на эфес шпаги. — А вы?»
«Я тот, кто хочет вам помочь, — произнёс незнакомец, и улыбка его — если можно было назвать улыбкой это кривое, похожее на оскал движение губ — не предвещала ничего хорошего. — Говорят, вы недавно имели честь беседовать с его высокопреосвященством. И говорят, эта беседа прошла... не совсем так, как вы ожидали».
«Кто говорит?» — спросил д’Артаньян, чувствуя, как его сердце, которое только что начало успокаиваться, вновь забилось в том тревожном ритме, который, как он начинал догадываться, станет его постоянным спутником в этом городе.
«Мои источники, — загадочно ответил незнакомец. — Но не будем о них. Меня зовут граф де Рошфор. И я, хотя вы, возможно, удивитесь, пришёл с миром».