Валерий Стрижов – Мы пираты (страница 4)

— Через десять дней. Точно в полдень. Прямо на нашем курсе, если мы не изменим направление.

— Мы изменим направление, — сказал я, хотя знал, что Рейес не изменит. Капитан был из тех людей, кто скорее напорется грудью на штык, чем свернёт с намеченного пути. Для него «обходной манёвр» означал трусость, а трусость в его понимании была хуже сифилиса.

— Нет, — покачал головой Исайя. — Вы не измените. Потому что там, за Вратами, лежит то, что вы ищете всю жизнь. И я не про золото.

— А про что же?

— Про искупление.

Слово повисло в воздухе, как запах серы после пушечного выстрела. Искупление. Великое, глупое, недостижимое искупление. Я рассмеялся — грубо, хрипло, почти по-собачьи.

— Искупление, Исайя, продаётся в каждой церкви. Стоит оно десять монет за грех, скидка для оптовиков — три процента. Я уже искупил всё, что мог, и даже то, чего не совершал. И знаешь, что мне это дало? Ничего. Я стал таким же, как был. Только беднее на десять монет.

— Ты смеёшься над церковью, Эстебан. А зря. Потому что церковь — это единственное, что осталось у людей. Если рухнет вера, рухнет всё. И тогда мы увидим такое, от чего волосы встанут дыбом даже у мертвецов.

— У мертвецов волосы не встают, Исайя. У мертвецов вообще ничего не встаёт, кроме гробовщики на этом не зарабатывают.

Он не ответил. Я вышел из трюма и долго стоял на палубе, глядя, как солнце садится в воду, окрашивая её в цвет ржавчины. На душе было скверно. Мне вдруг захотелось оказаться где угодно — в тюрьме, в лепрозории, на каторге, только не здесь, не на этом корабле, не среди этих людей, которые завтра будут резать глотки, а послезавтра — молиться о прощении.

Мы вошли в Нассау под вечер третьего дня. Гавань встретила нас привычным хаосом — шлюпки сновали между кораблями, как муравьи, таская товары, воду, вино и женщин. На берегу горели костры, пахло жареной свининой и нечистотами. Где-то играла скрипка — плохо, фальшиво, но весело. Кто-то кричал, кто-то пел, кто-то, наверное, умирал в сточной канаве, и никто не обращал на это внимания, потому что смерть здесь была такой же обыденной вещью, как утренний туалет.

Капитан ушёл к губернатору — бывшему флибустьеру, человеку, который умел дружить с деньгами. Мы остались на корабле. Я сидел на баке, чистил саблю и думал. Думал о том, что Исайя сказал: «Там, за Вратами, лежит искупление». Что это могло быть? Красивая сказка для дураков? Или что-то настоящее, то, что я искал все эти годы, сам того не зная?

— Дон Эстебан, — ко мне подошёл Полуночник. Он был пьян. Впервые за всё время я видел его пьяным. Его глаза, обычно ясные и холодные, теперь блестели, как два гнилых болота. — Дон Эстебан, я был в городе. Я видел… я видел девушку.

— Девушек много, малой. Какая-то особенная?

— Она… — он запнулся, и я понял, что происходит нечто из ряда вон выходящее. Полуночник никогда не запнался. Он говорил так же чётко и быстро, как работал ножом. — Она знала моё имя. Она сказала: «Здравствуй, Хуан». Меня никогда не звали Хуаном. Вы же знаете, у меня нет имени. Только прозвище.

Я насторожился.

— Кто она? Откуда она могла тебя знать?

— Я не знаю. Но когда я спросил, она сказала: «Приходи завтра в полночь на северный мыс. Там ты всё узнаешь». И исчезла.

— Как исчезла? Растворилась в воздухе?

— Нет, просто… повернулась и ушла. Но я не видел, куда. Будто её и не было.

В этот момент я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Не от ветра — ветра почти не было. А от того странного, необъяснимого чувства, что кто-то играет с нами в кошки-мышки, и мыши даже не догадываются, что они уже в мышеловке.

— Не ходи, малой, — сказал я. — Это ловушка.

— Может быть, — кивнул он. — Но я всё равно пойду. Потому что если это не ловушка, то у меня есть шанс узнать, кто я. А если ловушка — то я хотя бы умру, зная, что меня кто-то искал.

Его слова прозвучали как приговор. И я вдруг понял, что мы все — смертники, которые ждут своего последнего часа. Кто-то ждёт его с ужасом, кто-то с надеждой, а кто-то — с тем самым чёрным равнодушием, которое называется усталостью жить.

— Я пойду с тобой, — сказал я, не понимая, зачем мне это нужно. Может, потому что он был единственным, кто ещё не потерял душу окончательно. Может, потому что я надеялся, что эта девушка, эта таинственная незнакомка, скажет что-то и мне. Слово, которое изменит всё.

Полночь на северном мысе встретила нас тишиной. Такой тишины я не слышал никогда — ни в море, ни на суше, ни в пекле сражения, когда после залпа вдруг наступает мёртвая, звенящая пауза. Ветер не дул. Волны не шумели. Даже птицы, и те, казалось, замерли в воздухе, превратившись в крошечные чёрные крестики на фоне тёмно-синего неба.

Мы ждали. Я, Полуночник и Майба, который увязался за нами, потому что, по его словам, «если кто-то собирается резать глотки, он хочет быть там, где льётся кровь». Я не стал его отговаривать. Майба был из тех людей, которые всё равно делают по-своему, даже если ты приставишь пистолет к его виску.

Она появилась из ниоткуда. Сначала я подумал, что мне показалось — просто лунный свет упал на камень и отразился. Но нет. Она стояла на самом краю мыса, в нескольких шагах от нас, и смотрела на море. Волосы у неё были цвета воронова крыла, платье — чёрное, простое, без украшений. Она не обернулась, когда мы подошли. И заговорила, не глядя на нас.

— Вы пришли. Я знала, что вы придёте.

— Кто вы? — спросил Полуночник, и его голос дрогнул — впервые в жизни. — Откуда вы знаете моё имя?

— Я знаю не только твоё имя, Хуан. Я знаю всё. Когда ты родился, и когда умрёшь. Как звали твою мать и как звали человека, который убил её. Я знаю, что ты ищешь, и знаю, что ты никогда не найдёшь этого, если не поможешь мне.

— Помочь тебе? — я шагнул вперёд, сжимая рукоять сабли. — Кто ты? Ведьма? Призрак? Посланница дьявола?

— Я — посланница судьбы, — она наконец повернулась. Лицо у неё было молодое, красивое, но в глазах — глубокая, вековая усталость. — Я здесь, чтобы предупредить вас. Через семь дней Врата откроются. Если вы войдёте в них — вы погибнете. Но если не войдёте, погибнет не только ваша команда, но и весь Нассау. Всё, что вы построили. Все, кого вы любили.

— Никого я не люблю, — буркнул Майба. — И не строил ничего, кроме пары клеток для каторжников.

— Ты любишь свою мать, — сказала она, и впервые на её лице появилась тень улыбки. — Хотя она умерла, когда тебе было пять. Ты любишь её до сих пор. И каждую ночь просишь у неё прощения за то, что не смог её защитить.

Майба побледнел. Я никогда не видел, чтобы этот огромный, грубый, злой негр бледнел. Он шагнул назад, заслонился рукой, словно она могла ударить его.

— Заткнись, — прошептал он. — Заткнись, ведьма.

— Я не ведьма. Я — то, что вы называете «голосом». Голосом, который вы слышите, но не слушаете. Голосом, который говорит вам правду, но вы называете её ложью, потому что правда слишком страшна.

Она перевела взгляд на меня.

— Эстебан Кортес дель Мар. Ты убил своего отца. Не руками — словом. Сказал ему, что он никчёмный пьяница и что ты лучше него. Он умер через неделю. И ты винишь себя в этом каждый день, хотя никто никогда не узнал правды.

Я замер. Сердце билось где-то в горле, перекрывая дыхание. Я никогда никому не рассказывал об этом. Ни единой живой душе. Даже на исповеди, в те редкие разы, когда я заходил в церковь, я молчал о том, что произошло в тот проклятый вечер, когда мы с отцом поссорились из-за пустяка, и я бросил ему в лицо: «Ты ничтожество, ты даже не можешь умереть достойно». Он умер через неделю. Сердце остановилось во сне. Врачи сказали — старость. Я знал — я убил его.

— Что нам делать? — спросил я, и голос мой звучал как чужой.

— Вам нужно найти сундук, — сказала она. — Сундук мёртвеца. В нём лежит ключ. Ключ, который закроет Врата навсегда.

— Где этот сундук?

— В самом сердце Бермудского треугольника. Там, где время течёт вспять, а мёртвые не хотят умирать. Вы должны отправиться туда и принести его. У вас есть семь дней. Если вы не успеете, Врата откроются, и мир погрузится во тьму.

Она шагнула к краю обрыва. Внизу плескалось море, чёрное, маслянистое, с белыми барашками пены.

— Постой! — крикнул Полуночник. — Ты не сказала, как мы найдём этот сундук!

— Ты найдёшь, — она посмотрела на него, и в её взгляде я прочёл нечто такое, от чего волосы встали дыбом. — Ты идёшь по его следу всю свою жизнь, Хуан. Просто не знал этого.

Она шагнула в пустоту. И исчезла. Не разбилась о камни, не закричала, не плеснула вода. Просто растворилась в воздухе, как утренний туман.

Мы стояли на мысе ещё долго. Молчали. Смотрели на море, на звёзды, на свои руки, которые вдруг стали чужими. Ветер поднялся, качнул ветви сосен, и мне показалось, что я слышу чей-то шёпот. Может, это был отец. Может, мать. Может, все те, кого я убил и ограбил.

— Что будем делать? — спросил Майба.

— Пойдём в Бермудский треугольник, — сказал я. — Найдём этот чёртов сундук. Закроем Врата.

— А если это обман?

— Тогда умрём, пытаясь. Всё равно смерть — лучший конец для таких, как мы.

Мы вернулись в Нассау, когда первые петухи уже пропели, а последние пьяницы ещё не допили. Капитан спал — его разбудили с трудом. Он выслушал нас с помрачневшим лицом, потом потребовал рому, выпил пол-литра залпом и сказал: