Валерий Стрижов – Мы пираты (страница 5)

— Чушь. Бабьи сказки. Я не поведу корабли в Бермудский треугольник из-за какой-то шлюхи, которая умеет исчезать.

— Она не была шлюхой, капитан, — сказал Полуночник. — Она была… чем-то другим.

— Мне плевать, кем она была! Мне важно, что в трюмах лежит серебро на сто тысяч песо, и если мы не доставим его в Нассау, то через месяц все эти деньги сожрут крысы и таможенники. Мы никуда не плывём.

— Тогда плывите мы, — сказал я. — Я, Полуночник, Майба. И ещё несколько добровольцев. Возьмём шхуну «Летучая рыба» и пойдём. Остальные могут оставаться.

Рейес посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я видел, что он колеблется — между жадностью и страхом. Жадность побеждала всегда, но сегодня страх, кажется, поднял голову.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Идите. Но если через две недели вы не вернётесь, я продам ваши доли и скажу, что вы сгинули в шторме.

— Если мы не вернёмся, капитан, то вам всё равно, что о нас говорить, — ответил я. — Мёртвые не слышат.

«Летучая рыба» была не лучшим кораблём в нашей флотилии. Старая, неповоротливая, с вечно текущей палубой и такелажем, который норовил развязаться при малейшем ветре. Но она была быстроходнее других и, главное, мелкосидящая — мы могли пройти там, где галеон сел бы на мель. Исайя, узнав о нашем решении, засмеялся — нервно, истерично, и потребовал, чтобы его взяли с собой.

— Я всю жизнь ждал этого момента! — кричал он, потрясая своими свитками. — Я должен увидеть Врата своими глазами! Это моя судьба!

— Судьба, — усмехнулся я. — Если ты ошибёшься, Исайя, и мы все погибнем, я велю тебе первому проглотить якорь.

— Согласен, — кивнул он, и глаза его горели лихорадочным огнём.

Мы отплыли на рассвете следующего дня. С нами пошли двенадцать человек — все, кому надоело ждать смерти в Нассау и кто предпочёл встретить её лицом к лицу, в компании тайн и чудовищ. Среди них был и голландец Ян ван дер Меер, которого прозвали «Слепой», потому что он потерял глаз в драке с испанцами, но видел намного больше нас, зрячих. Был и француз Пьер Леблан, ювелир из Марселя, который бежал в Америку после того, как обанкротился, подделывая монеты. Был и англичанин Томас Рэдклифф, которого выгнали с флота Его Величества за пьянство и дезертирство, но который оставался лучшим канониром на всех Багамах.

Моря — бандиты, воры, убийцы, неудачники. Но они были моей командой. И я знал, что если придётся умирать, то умирать с ними — лучше, чем жить с кем-то другим.

Глава третья, в которой мы плывём в самое сердце тьмы, и она нас принимает

Бермудский треугольник встретил нас штилем. Первые три дня мы шли на вёслах, задыхаясь от жары, проклиная тот день, когда родились, и ту минуту, когда согласились на эту авантюру. Небо было чистым, безоблачным, но солнце не грело — оно пекло, как раскалённая сковорода, о которую можно прижечь рану, чтобы остановить кровь. Только ран у нас пока не было, а вот кровь кипела от бессилия.

— Это неправильно, — бормотал Исайя, сверяясь со своими расчётами. — Здесь всегда дует пассат. Всегда. Не может быть штиля. Не может!

— Может, если кто-то не хочет, чтобы мы плыли дальше, — сказал Полуночник. Он стоял на носу и вглядывался в горизонт, где вода и небо сливались в одну белесую дымку.

— Ты про Бога? — спросил я, протирая саблю — занятие, которое успокаивало нервы.

— Нет, дон Эстебан. Богу плевать на нас, это мы давно знаем. Я про другое. Про тех, кто живёт здесь. Внизу. Или наверху. Или… рядом.

Ван дер Меер, голландец, поднял свой единственный глаз к небу, словно надеялся увидеть там что-то, кроме пустоты.

— Мой дед, — сказал он. — Мой дед был шкипером на китобойном судне. Он рассказывал, что в этих местах иногда слышат звон. Колокольный звон. Как будто под водой есть церковь. И если ты слышишь этот звон, значит, ты уже не вернёшься домой. Потому что колокола звонят по тебе.

— Твой дед был пьяницей, — отрезал я.

— Возможно. Но он не был лжецом.

На четвёртый день ветер наконец подул. Сначала слабо, едва ощутимо, так что мы не поверили, подставили лица, и только когда «Летучая рыба» медленно, нехотя, но всё же двинулась вперёд, поняли — нас отпустили. Или, наоборот, затягивали глубже, в самую пасть чудовища.

Мы поставили паруса и пошли на юго-восток, туда, где по расчётам Исайи находился эпицентр аномалии. Море вокруг нас менялось. Оно стало каким-то… густым. Медленным. Волны накатывали на борт не с привычным шумом, а с влажным, чавкающим звуком, будто мы плыли не по воде, а по киселю. Цвет тоже изменился — с бирюзового на тёмно-зелёный, почти чёрный. И запах. Запах стоял такой, что хотелось вырвать.

— Тухлые яйца, — определил Майба, сморщив нос. — И сера. Много серы.

— Подводные вулканы, — предположил Пьер. — Здесь их много, я слышал.

— Вулканы не пахнут тухлыми яйцами, — возразил Исайя. — Это газ. Газ из глубин. Я читал, что в некоторых местах океан выделяет газ, который может убить человека или заставить его видеть то, чего нет.

— То есть мы уже начали видеть галлюцинации? — усмехнулся Томас Рэдклифф. — Отлично. Значит, тот бар, который я видел на горизонте, был ненастоящий?

Бар на горизонте видели все. Большое, двухэтажное здание с ярко-жёлтой вывеской, на которой было написано «Кабачок весёлого Роджера». Оно стояло прямо на воде, и у причала покачивалась лодка с зелёным фонарём.

— Призраки, — прошептал кто-то из матросов.

— Мы и сами скоро станем призраками, — ответил я. — И тогда будем пить ром в таких же кабаках, и никто не скажет нам, что мы мертвы.

Шли мы ещё день. Или два. Я сбился со счёта. Солнце вставало, садилось, но между восходом и закатом пролетало то по нескольку часов, то по нескольку минут. Время сжалось, растянулось, потеряло смысл. Команда бредила. Кто-то говорил, что видит на воде следы огромных лап. Кто-то клялся, что слышит голоса утопленников. Полуночник замкнулся, ни с кем не разговаривал, только сжимал рукоять своего ножа и смотрел вперёд, туда, где за тонкой пеленой тумана угадывалось что-то большое, тёмное, живое.

На шестой день мы увидели Врата.

Они не были похожи на то, что я представлял. Не было никакого круга, никакой пульсирующей тьмы. Просто в море вдруг открылась пропасть — огромная, круглая, с ровными краями, будто кто-то вырезал кусок океана ножницами. Изнутри пропасти исходило свечение — тусклое, зеленоватое, как свет гнилушек. И из этого свечения доносился звук. Тот самый колокольный звон, о котором говорил ван дер Меер. Он звучал негромко, но проникал в самое нутро, в кости, в мозг, заставляя зубы скрипеть от боли.

— Манёвр уходи, — скомандовал я, но в тот же момент «Летучая рыба» дёрнулась, будто её схватила гигантская рука, и потащила прямо к пропасти.

— Руль! — закричал рулевой. — Руль не слушается!

— Паруса! Рубите паруса!

Но было поздно. Течение затягивало нас, как водоворот. Мы не могли бороться — слишком слабы были наши вёсла, слишком малы паруса, слишком ничтожны мы, люди, перед этой силой, что жила здесь с начала времён.

— Держитесь! — крикнул я, хватаясь за поручни. — Держитесь все!

«Летучая рыба» вошла в пропасть. На мгновение нас окутала тьма — такая густая, что даже огни фонарей, которые мы зажгли, казались крошечными, беспомощными пятнышками. А потом свечение стало ярче, и мы увидели…

Мы увидели небо. Не то небо, которое было над нами минуту назад, а другое — фиолетовое, с красными облаками, и на нём висели две луны, одна большая, вторая поменьше. Вода под нами была прозрачной, как стекло, и на дне, на глубине сотен метров, лежали корабли. Десятки, сотни кораблей. Галеоны, каравеллы, фрегаты, бриги. Они лежали на боку, стояли прямо, некоторые были разбиты в щепки, другие казались целыми, только паруса их обвисли, словно годы прошли, а ветра так и не случилось.

— Кладбище кораблей, — прошептал Исайя. — Кладбище всех, кто когда-либо исчез в Бермудском треугольнике.

— А где сундук? — спросил Полуночник. — Где тот самый сундук мёртвеца?

Он указал вперёд. Там, на ровной, как стол, каменной плите, стоял сундук. Обычный, деревянный, окованный железом. Рядом с ним сидел человек. Вернее, не человек — скелет в обрывках одежды, с черепом, на котором ещё держалась шляпа — потрёпанная, с огромными полями, какие носили капитаны сто лет назад.

Скелет поднял голову. В пустых глазницах горели два зелёных огонька.

— Вы пришли, — сказал он, и голос его звучал из ниоткуда, будто шёл прямо из воздуха. — Я ждал вас.

Мы стояли на палубе, вцепившись в поручни, не в силах пошевелиться. Даже Майба, который не боялся ни чертей, ни дьяволов, замер, как каменное изваяние.

— Вы знаете, что в сундуке? — спросил скелет. — Вы знаете, зачем вам этот ключ?

— Чтобы закрыть Врата, — ответил я. — Чтобы тьма не вырвалась наружу.

— Тьма? — скелет засмеялся, и смех его был похож на треск сухой кости. — Тьма не вырвется, глупцы. Тьма здесь, внутри вас. Всегда была. Врата — это не дверь в ад. Врата — это дверь к истине.

— К какой истине?

— К той, которую вы ищете всю жизнь. К ответу на вопрос: зачем вы живёте, если всё равно умрёте?

Он поднялся. Кости его заскрипели. Он взял сундук и сделал шаг к краю плиты.

— Чтобы получить ключ, вы должны пройти испытание. Каждый из вас. По одному. Вы будете смотреть в глаза тому, кого убили. И если вы сможете выдержать их взгляд, если не отведёте глаза, сундук будет ваш.