Валерий Стрижов – ИСТОРИИ ПРО ЧЕТЫРЕХ ЗЛЫХ КОЛДУНОВ (страница 2)
Меня, панове, с детства тянуло к тайному. Ну как вас? Всякому хочется заглянуть за ту грань, куда простому смертному нельзя. А когда отец запер меня в башне за то, что я стащил у него из сейфа золотую монету и отдал ее слепому старику, вот тогда... о, тогда я поклялся, что выучусь такой силе, что сам отец передо мной на колени встанет, и мачеха-гордячка будет мне сапоги языком чистить!
Ильяш нахмурился.
— А не рано ли ты, панич, клятвы давать начал? Всему свой час. Сперва Бог, потом казацкая сабля, а уж потом...
— Молчи, казак! — оборвал его колдун. — Не твоего ума дело. Слушай лучше, ибо то, что я скажу, ты и сам небось от дедов слышал, только дорисовывать не умел.
В башне той, куда меня отец заточил, оказалась щель в стене. Я, мальцом еще, все пальцы себе там ободрал, пытаясь эту щель расширить. И однажды, расколов кирпич, нашел я нишу, а в нише — книгу. Да не какую-нибудь, а ту самую, которую вы у меня отобрали — «Ключи Соломона». Только то была не книга, а самый настоящий ад в кожаном переплете! Я открыл первую страницу, а оттуда такой холод повеял, что даже в разгар июля у меня зубы застучали, как у зайца перед лисой. И буквы там были не обычные, а какие-то пляшущие, живые: читаешь одну — а она на тебя словно смотрит, рукой манит, шепчет что-то сладкое-пресладкое, как мед с отравой.
Стал я учиться по той книге. Поначалу — мелкое колдовство: то у мачехи в тарелке черви заведутся вместо борща, то у отца в поясе все золотые нашивки в труху обратятся. Они крестились, но не знали, кто это делает. А я рос, панове, и с каждым годом познания мои становились все глубже. Научился вызывать духов: сначала мелких — бытовых, которые по ночам посудой гремят, а потом и покрупнее. Вы бы видели, панове, какой штуки я достиг через пять лет учения!
Вот, скажем, сожгли на том хуторе ведьму. За дело, за дело, она там тридцать лет людей портила и детей воровала. А я, тогда еще зеленый сопляк, пришел на пепелище ночью, когда все уже разошлись. Гляжу — а пепел шевелится, как живой. Я по книге нашел заклятие, которое позволяет вызвать душу казненной ведьмы. И вызвал! Она явилась мне в облике черной собаки с горящими глазами. Но я не струсил. Я спросил у нее: как приобрести такую силу, чтобы люди трепетали, чтобы гетманы заискивали, чтобы черти в услужении ходили?
А она мне, завывая по-волчьи: — Продай душу, панич, — говорит. — Только и всего. Подпиши своим кровью контракт, и будет тебе и слава, и власть, и все, чего душа пожелает.
Ильяш сплюнул.
— И подписал, небось?
Колдун ухмыльнулся, и стало видно, что у него в зубах не хватает двух передних — то ли выбили, то ли сам вырвал в припадке черной мечты.
— А что мне терять? — ответил он. — Отца я ненавидел, мачеху — тоже, братьев с сестрами не было, и Бога я уже тогда не боялся, потому что узнал из книг, что и Сам Господь не всесилен, коли падшие ангелы против него восстать посмели. Подписал, конечно. И с того дня стал я чернокнижником по всем правилам: семь лет у дьявола в учениках ходил, превращался в волка и летал на шабаш на Лысую гору. А там, панове, такие дела творятся, что мурашки и по сей день по коже бегают!
Тут один из казаков, которого звали Оверко, а прозвище у него было «Задериха» за его привычку все время носом шмыгать, будто что вынюхивает, перебил колдуна:
— А ну, постой, панич. Ты нам тут сказки рассказываешь, что бабы на посиделках травят. А ну как ты действительно чернокнижник и сейчас нас всех хочешь зачаровать? Нешто мы не знаем, что вы, колдуны, сначала людину речами ублажаете, а потом душу его в свою книгу черную заточаете?
Колдун засмеялся тем же сухим, страшным смехом.
— Зачем мне твоя душа, дурень? — сказал он. — У тебя душа — как старый лапоть, ее и черт на халяву не возьмет. Хочешь, докажу, что я не вру? Погляди-ка на костер.
Все невольно повернулись к огню. Пламя, до того мирно постреливавшее, вдруг взметнулось вверх, переливаясь зеленым светом, и из него выступил силуэт — то ли человека, то ли зверя, то ли просто тени, сгустившейся до предела. Фигура поклонилась колдуну, дернулась, словно марионетка на нитках, и растаяла в воздухе, оставив после себя запах серы и гари.
Казаки разом вскочили, хватаясь за оружие. Панич побледнел, даже отодвинулся от костра. Только Ильяш остался сидеть, как сидел, неспешно набивая табаком заново свою люльку.
— Фокус, — равнодушно сказал он. — Я в ярмарке бачив таке: заезжий цыган скомандует — и огонь пляшет, и вода не льется, и птица на лету замирает. А ты, колдун, не пужай. Казаки у нас бывалые, их и сам черт с перепугу не возьмет.
Колдун прищурился.
— Думаешь, фокус? — процедил он. — А хочешь, я тебя самого научу такому «фокусу», что ты кровью умоешься? Ты, Ильяш, сильный казак, да в силе ли твоей супротив силы темной? Признайся — слабо тебе со мной потягаться?
Ильяш вынул люльку изо рта и пристально посмотрел на колдуна.
— Слабо? — переспросил он. — Да я, голубчик, самого черта в бараний рог скручу, коли он полезет. А ты — и вовсе червяк передо мной. И запомни: я крещеный, панич, в церковь хожу, кутеи ем, свечки ставлю. А ты, как погляжу, ни Бога, ни черта не боишься, потому что сам уже ни тот, ни другой.
Тут, панове, случилось нечто, отчего даже видавшие виды казаки вытаращили глаза. Колдун вдруг встал — весь какой-то неестественно прямой, будто его за шиворот подняли невидимые крючья. И из-под его драного кожуха полезли, зашевелились какие-то зеленые огни: мелкие, шустрые, они кружились вокруг него, словно рой светлячков, только свет у них был не золотой, а болотный, гнилой, с примесью крови.
— А что, Ильяш, — заговорил колдун, и голос его понизился до такого тона, что всем показалось: говорит не он, а кто-то из-за его спины, кто-то намного старше и страшнее, — а что, если я скажу тебе, что твою отвагу еще никто не пробовал? Что я могу лишить тебя и силы, и удачи, и самой жизни, и ты станешь, как сухой бурьян, ветром гонимый по степи?
Ильяш встал. Не спеша, тяжело, но встал. И было в этом движении что-то от того первобытного ужаса, который чувствует человек перед бурей, перед наводнением, перед любой силой, которую не пересилишь.
— Попробуй, — коротко сказал он.
И колдун попробовал.
Он простер руки, зашептал что-то на неведомом языке — таком, что сам воздух, казалось, начал сворачиваться в складки, как полотно, по которому прошлись утюгом. Зеленые огни закружились быстрее, и вдруг откуда-то из глубины ночи, из-за верб, из-за степного горизонта, отозвался такой вой, что собаки на всем хуторе забились в конуры, даже петухи — и те на минуту примолкли, будто подавились своими кукареками.
Тень колдуна стала расти. Сперва она просто удлинилась, затем вздулась, затем начала клубиться, как черный дым из трубы крематория. И в этом дыму замелькали лица — страшные, искаженные, с огромными ртами, словно они пытались проглотить саму тьму. Духи, которых он когда-то призвал своей книгой, которых заставил служить себе, теперь выползали на волю.
Казаки, панове, не из трусливого десятка были. Но тут даже Задериха, который не раз ходил в сабельные атаки, попятился и истово перекрестился. Панич и вовсе — тот бросил на землю свою флягу и принялся читать «Отче наш», да так быстро, что слова сливались в один невнятный гул. Только Ильяш стоял, как скала.
— Не возьмешь, — повторил он, и в голосе его слышалась уже не бравада, а глубокая, почти животная уверенность. — Земля наша, казацкая, православная, не даст тебе меня одолеть.
Колдун зарычал — да, панове, именно зарычал, как раненый вепрь. И вдруг все стихло. Вой прекратился, огни погасли, тени сжались в один маленький, размером с клубок шерсти, сгусток, который колдун поймал рукой и сжал в кулаке так, что побелели костяшки.
— Твоя взяла, казак, — сказал он, и в голосе его проскользнуло что-то вроде уважения. — Силой не возьму. Но есть у меня одно слово. Одно только слово, но такое, что ты его запомнишь на всю оставшуюся жизнь, а она у тебя будет долгая и горькая, словно полынь.
Ильяш насмешливо покачал головой.
— Пугай баб в корчме, колдун. А казацкое сердце не запугаешь.
— Я не пугаю, — тихо, почти ласково сказал колдун. — Я предрекаю. Отныне, Ильяш Безродный, ты выиграешь все битвы, кроме одной — последней. Ты будешь силен, как десятеро, но одиночество твое будет так велико, что ты начнешь разговаривать с ветром и камнями. Ты будешь жить долго, не по-человечески долго, и увидишь, как твои друзья состарятся и умрут, как твои враги сгниют в земле, а ты останешься — один, как перст, вечно молодой, но вечно мертвый внутри. Ибо я, чернокнижник, накладываю на тебя заклятие: не будет у тебя потомства, не будет у тебя покоя, и сама смерть обойдет тебя стороной, как лисица обходит капкан, ибо ты — не живой и не мертвый, не человек и не призрак. Ты будешь ждать, казак. Ждать того дня, когда кто-то, не ведая страха, разорвет эту цепь. Но кто это сделает — неведомо даже мне, ибо в книге моей об этом нет ни слова.
С этими словами колдун повернулся и, не глядя на перепуганных казаков, не обращая внимания на панича, который все еще трясся в своей панской одежде, шагнул в темноту — и будто растворился в ней. Только слышно было, как кто-то скрипнул зубами и засмеялся — в третий раз за эту ночь, но смех был уже не страшный, а какой-то отчаянный, даже жалкий.