Валерий Стрижов – ИСТОРИИ ПРО ЧЕТЫРЕХ ЗЛЫХ КОЛДУНОВ (страница 1)

Валерий Стрижов

ИСТОРИИ ПРО ЧЕТЫРЕХ ЗЛЫХ КОЛДУНОВ

Глава

ЧЕРНОКНИЖНИК

(Страшная быль из времен гетманщины)

«И долго еще, усмехаясь, будет подмигивать луна с небес, обнажая кривой свой коготь, а старые люди, собравшись у вечерних огней, станут потихоньку, словно боясь разбудить самого дьявола, пересказывать друг другу эту быль — о том, как сживают со свету божьего проклятых чернокнижников, ибо несть им покоя ни на том свете, ни на этом».

Глава I, в которой читатель знакомится с хутором, казаками и одним подозрительным паничем, а также узнает, почему чертям иногда бывает тесно даже в пекле

Было это, панове, в те смутные времена, когда небо над Украйной то и дело заволакивало пороховым дымом, а земля, напоенная кровью и слезами, стонала под тяжестью копыт и сабель. Времена те, сами знаете, лютые были: Правобережье полыхало, шляхта с казаками резались не на жизнь, а на смерть, и даже в самых глухих хуторах, куда, казалось, и бес-то не заглядывал, люди жили с оглядкой, крепко сжимая в ночи древки копий. На Запорожье сажали смолу в бочки, привязывали к седлам сушеные казацкие головы и посылали их вместо гостинцев панам в Варшаву — так лютовало рыцарство.

В одном из таких хуторов, затерянном среди бескрайних степей, где даже перекати-поле блуждало, словно неприкаянная душа, жил-был себе пан Ильяш Безродный. А прозвали его так, отца с матерью не помнил никто — то ли зарезали их татары в набеге, то ли, чего доброго, моровая язва скосила, то ли сам дьявол спрятал концы в воду. Вырос Ильяш бобылем, но не захирел, а, напротив, вымахал в детину богатырского сложения — плечи — косая сажень, кулачищи — будто два гарбуза, а уж сила в них была такая, что он мог подкову завязать узлом, а лошадь поперек переломить, ежели та чего не по нраву ему делала. Жил Ильяш привольно: хозяйство было небогатое, да и не в хозяйстве счастье казацкое. Варил себе кулеш в чугунке, спал под открытым небом, а когда по ночам тоскливо становилось — выходил в степь и кричал так, что волки за три версты затыкали уши лапами и жалобно скулили, вторя хозяину. Характер имел суровый, правду резал в глаза, даже если та правда самому черту была в тягость.

И вот, панове, однажды летним вечером, когда солнце, будто вареник в сметане, медленно погружалось в степь, наполняя небо такими красками, какие и во сне не привидятся ни одному маляру из самого Питера, сидел Ильяш на завалинке, курил люльку и поглядывал на дорогу. Вдруг видит — пылит. Кто-то едет, да не один — трое всадников, а с ними, на веревке, ведут человека, руки ему назад скручены, голова бритвя, в драном кожухе, а на ногах — постолы, из которых пальцы так и лезут наружу, словно хотят поскорее убежать от своего хозяина.

Не успел Ильяш и люльку отставить, как всадники спешились. Двое — казаки с виду бывалые, на лицах шрамы, как на старой дубовой коре. Третий — панич, одетый по-пански, при сабле, при пистолетах, а глаза у него такие хитрые и масленые, будто он только что горилку пил не из чарки, а прямо из графина и теперь рад, что может кого-то поучить уму-разуму. Сам пленник — человек невзрачный: ростом невысок, лицом смугл, бороденка козлиная, но глаза горят злым, недобрым огнем.

— Здоров будь, пане хозяин! — молвил панич, тряхнув чубом, который, впрочем, был недлинным — знак того, что он из тех, кто панскую спесь превыше всего ставит. — Не пустишь ли заночевать? Видишь, пришлось нам тут одного лихого человека заарканить. Почитай, что колдуна, а по-вашему, чернокнижника!

Ильяш крякнул, выбил трубку и сплюнул через левое плечо — на всякий случай, чтобы не сглазить.

— Чернокнижник? — переспросил он, сощурившись. — А ты, панич, батько свое — кум королю, а дед — сам черт? Как докажешь, что он чернокнижник, а не просто бродяга, которого та же доля по степи гоняла?

Панич усмехнулся, достал из-за пазухи потрепанную книжицу в кожаном переплете с железными застежками и потряс ею в воздухе.

— А тем докажу, что у него при обыске нашли вот это! — сказал он. — «Ключи Соломона», книга черная, запретная! Он ею, собака, людей портил, скот морил, а три коровы у моего шурина — царствие им небесное — так и вовсе ходуном ходили и пеной изошли. Признавайся, вражина! — крикнул он пленному.

Колдун молчал, только глазами сверкал, словно два уголька в золе.

Казаки меж тем развели огонь, поставили варить кулеш, а пленника привязали к старой вербе, что росла неподалеку от хаты. Ночь опустилась на хутор, как черная папаха на голову запорожца, — глухая, звездная, с ветерком, который приносил запахи диких трав и, казалось, самые дьявольские нашептывания.

Сели они у костра. Панич достал флягу, хлопнул добрую чарку, крякнул и начал рассказывать.

— Отец мой, покойник, царство ему небесное, хотя он был и лютый католик, и против православных крепко стоял, — начал он, понизив голос, — еще при жизни своей говаривал, что Чернокнижник этот — не простой человек. Сказывают, будто он шестнадцать лет проучился в Краковской академии, где при самом университете, панове мои, публично читались лекции по черной магии! Слыханное ли дело? Христианские профессора обучали студентов, как вызывать бесов и заговаривать кручину. За это чернокнижников, несмотря на всю строгость религии, все равно было не перевести — один дохнет, двое народится.

Ильяш слушал и трубку не выпускал из зубов.

— И будто, — продолжал панич, косясь на связанного пленника, — этот черный маг был лично знаком с самим гетманом Иеремией Вишневецким, когда тот вырезал повстанцев на Левобережье. Не знаю, правда ли, но молва идет, что Вишневецкий держал при себе колдуна, чтобы тот указывал ему места, где прячутся казацкие схроны. А колдун указывал. Вот за это его теперь казаки и ненавидят. Только, слышь, не на того напали: у него, панове, и Святые Дары не берут, и пуля его не берет, и веревка гниет. Мы его повязали, пока он в степи спал мертвецким сном после пьянки, да и то три узла завязали — каждый своим особым заклятием!

Тут колдун вдруг поднял голову и засмеялся. Смех у него был такой, что даже у бывалых казаков по спине мурашки побежали, как тараканы с печи, когда в хату свет внезапно вносят. Холодный, сухой, словно треск льда на Днепре в крещенские морозы.

— Иеремия? — проскрипел он. — Ха-ха! Да тот пес еще за версту от меня на карачках ползал, когда я кликал ту самую силу, что и самому Сатане не снилась. И ведьмы киевские, и черти херсонские — все передо мной на задних лапах ходили, панове! Только вы, глупые, думаете, что меня можно удержать тремя узлами? Я сам с нечистым в шашки играю и на заклад пекло ставил — и выигрывал, панове мои дорогие, выигрывал!

Ильяш нахмурился, подбросил в костер сучьев. Огонь взметнулся высоко, выхватив из темноты искаженное злобой лицо пленника. Казаки невольно схватились за сабли.

— А ну, цыц! — прикрикнул Ильяш. — Непутевый ты человек. Коли пришел на мою землю, изволь вести себя по-людски, а бесовские свои выкрутасы оставь для баб на выданье, да и то, гляди, не напугай их до икоты.

Но колдун лишь оскалился в темноте.

— Твоя земля, говоришь? — прошипел он. — А чья земля, казаче? Вся эта степь — от Днепра до самого Збруча — моя! И ты, и пан этот, и гетманы ваши — вы все одно что мухи в паутине. Только я знаю то, что остальным и не снилось. Я, панове, смертью торгую, как бабы на базаре бубликами!

С этими словами он дернулся, и веревки, которыми он был привязан, разошлись, словно их ножом резанули. Казаки вскочили, но колдун не стал ни нападать, ни убегать. Он просто встал, отряхнул колени, поправил драный кожух и проговорил спокойно, даже вкрадчиво:

— Не бойтесь, не трону. Нынче я добрый. Хочу вам, панове, сказ рассказать. Страшную быль, от которой у вас волосы на головах зашевелятся, как змеи в купальскую ночь.

— Да ну его, пане Ильяш, — зашептал один из казаков. — Дело говорим, горилку пьем, а тут колдун со своими байками. Еще накличет беду.

Но Ильяш, который был мужчина крутого нрава, но любопытный — что твоя кошка, — махнул рукой.

— Пусть говорит, — сказал он. — Убьем — не жалко, отпустим — тем более. А послушать черного мага в степи под луной — это ж не всякому дано. Только чур, колдун, без обмана: за всякую твою хитрость получишь саблей по шее.

И колдун, осклабившись, начал свой рассказ...

Глава II, в которой рассказывается страшная история о панском сыне, сгоревшей ведьме и книге, которую страшно раскрывать даже днем

— Было это, панове, — начал колдун, потирая свои узловатые пальцы, — много лет тому назад. Отец мой, пан Януш Косинский, был шляхтич из тех, что и с жида шкуру сдерет, и собственной матери не подаст. Богатый был, как гетман, и злой, как та собака, что детей кусает. Резиденция у него была под Каменцом — такой замок, что и сам король, бывало, заглядывался: стены дубовые, сады вишневые, а в подземельях — золота и серебра было столько, что и крысы там отъелись до размеров хорошего кролика.

Я у него был один-одинешенек. Мать — красавица, говорят, редкая, да только сгинула куда-то, когда мне и трех лет от роду не было. Отец на ее исчезновение пьянствовал неделю, а потом и думать забыл — сразу новую жену привел из Варшавы, ту, которая павлиньи перья в волосах носила и на мужиков с такой брезгливостью глядела, будто они дохлых мышей ей подносили.