Валерий Стрижов – ИСТОРИИ ПРО ЧЕТЫРЕХ ЗЛЫХ КОЛДУНОВ (страница 3)

Глава V, в которой рассказывается, как год прошел, а потом еще десять, и что из этого вышло

Казаки, панове, долго не могли прийти в себя. Ночь прошла, а им все чудилось, что откуда-то из-под земли доносится тот страшный хохот. Панич уехал чуть свет — даже не попрощался, только пятки засверкали. Казаки тоже разъехались по своим делам: одни — на Сечь, другие — в поход против шляхты, третьи — по домам, к бабам да детям.

А Ильяш остался. И поначалу ничего не происходило. Он продолжал жить своим хозяйством, гонял вороватых татар, рубился с ляхами, даже жениться было собрался на одной дивчине из соседнего села — чернобровой, румяной, с косой до пояса. Но в день свадьбы случилась оказия: невеста взяла в руки венок, поцеловала его — и вдруг, на глазах у всего честного люда, венок тот рассыпался в прах, а у девушки выпали все волосы, словно их огнем выжгло.

Свадьба расстроилась, дивчина, понятно, слегла с горя, а старухи-ведуньи сказали: «Это неспроста, Ильяш. На тебе порча, и порча не простая — от самого чернокнижника».

Шли годы. Один, другой, десятый. Ильяш Безродный и вправду стал не по годам силен: в сорок лет он выглядел на тридцать, в пятьдесят — на сорок, а когда первые седины полезли — так это уже и в ус не дул, а они все никак не пробивались. Друзья его седели, лысели, горбатились, а он — будто консервированный, хоть в музей ставь. И каждый раз, когда он возвращался домой из очередного похода, его встречала пустая хата, холодная печь и тишина — такая густая, что, казалось, ее можно было пить ложкой, как кулеш.

Брал он себе разных женщин — и ласковых, и строгих, и богатых, и простых. Но ни одна не могла родить ему дитя. Беременность кончалась ничем: то выкидыш на втором месяце, то дитя родится, да в ту же ночь умирает, то и вовсе — ничего. Ильяш и к знахарям ходил, и к монахам, и в Киев ездил, к святым мощам прикладывался. Монахи, бывало, пошепчут, покропят святой водой, возложат руки — и ничего. Будто стена стоит, невидимая, глухая, истуканная.

Тогда понял Ильяш, что колдун свое дело сделал. Не силой взял, но хитростью. Обрек его, казака, на долгую, бесплодную, одинокую жизнь. И заскучал Ильяш так, что даже сабля в руках тяжелее стала, а люлька — и вовсе безвкусной.

Глава VI, где казак встречает на дороге не то человека, не то дьявола, не то свою совесть

Однажды, панове, под вечер, когда солнце уже клонилось к закату и степь залилась багрянцем, будто кровью, брел Ильяш вдоль речки, к хутору своему. Ноги у него были тяжелые, голова — как свинцом налитая, и мысли — чернее ночи. Вдруг видит — сидит на камне человек. Одет бедно, но чисто, ликом бледен, борода седая, а глаза — такие ясные, что Ильяшу сразу вспомнились глаза его покойной матери, которых он, почитай, и не помнил вовсе.

— Здоров будь, казаче, — молвил незнакомец тихим, проницательным голосом. — Что пригорюнился? Али беда приключилась?

Ильяш сел рядом, на траву, вытащил люльку, закурил.

— Беда, — сказал он. — Беда, отец, что и рассказать страшно. Заклятие на мне. Не умираю я, понимаешь? Друзья мрут, враги мрут, бабы мрут, а я — все живу. И не могу ни сына зачать, ни дочку. И никто мне не поможет. Даже монахи с мощами — и те не помогли.

Незнакомец улыбнулся. Улыбка у него была грустная, но добрая.

— Эх, казак, — сказал он. — Велика скорбь твоя, да не безысходна. Знаешь ли ты, что сила колдовская держится не на книге, не на заклятиях, а на страхе? Пока ты боишься — колдун побеждает. Перестанешь бояться — и заклятие само рассыплется, как сухой лист.

Ильяш горько усмехнулся.

— Легко сказать — не бояться. А как не бояться, когда тебе сам чернокнижник предрек одиночество до скончания веков? Я уже и забыл, что такое — радоваться. У меня в хате паутина, в огороде бурьян, в душе — тоска, что собака на привязи.

Незнакомец помолчал, потом встал, оправил свиту и сказал:

— А ты попробуй, казаче, сделать доброе дело. Не для себя — для другого. Может, тогда Господь и сменит гнев на милость. Ведь и колдун твой, поди, не просто так заклятие наложил: он своей ненавистью питался, а ты — страхом ответил. А добро, Ильяш, добро страха не знает.

С этими словами незнакомец шагнул в заросли камыша и исчез, как утренний туман. И только тогда Ильяш понял, что не слышал, как тот подошел и как ушел — словно его и не было вовсе. Но слова его засели в казацкой голове глубоко, как заноза под ноготь.

Глава VII, где доброе дело ведет к страшному открытию, а колдун получает по заслугам

На следующее утро, недолго думая, Ильяш оседлал коня и поехал искать то самое доброе дело, о котором ему толковал таинственный старец. Долго ли, коротко ли он плутал по степи, но на третий день наткнулся на дымок: в низине, возле старого дуба, стояла хатенка, а вокруг нее — ни души. Внутри Ильяш нашел девушку: молодую, прекрасную, но бледную, как смерть. Она лежала на лавке, укрытая овчиной, и дышала так слабо, что и свечой поднесенной не заметно было.

Возле нее сидел старый дед и горько плакал.

— Кто ты, старче, и что за горе у тебя? — спросил Ильяш.

— Ах, пане добрый, — запричитал старик. — Дочь моя, единственная отрада, умирает. Колдун проклятый, что из Кракова пришел, отнял у нее силы! Говорит, если не отдам ему в жены, заберет душу! Не вем, что делать, не вем...

Ильяш нахмурился. Краков? Колдун? Черная книга? Слишком много совпадений, и сердце казацкое шевельнулось глухой, но жаркой злобой.

— Тот самый колдун, что в Краковской академии обучался? — спросил он.

— Он самый, он самый! — закивал старик. — Четырнадцать лет — все его боялись, все кланялись. А теперь и до моей дочери добрался!

Ильяш махнул рукой, взял со стены старый крест, что висел в красном углу, и, не мешкая, пошел в степь — туда, где, по слухам, колдун построил себе логово: землянку, обложенную костями, с крышей из черного драного железа. Стукнул он в дверь сабельной рукоятью. Дверь отворилась сама.

Внутри, за столом, сидел колдун — тот самый, которого пятнадцать лет назад казаки привязали к вербе. Не постарел ни на день, только глаза стали еще мутнее, а на пальцах — длинные, желтые ногти, словно когти.

— А, Ильяш, — усмехнулся он. — Пришел наказать меня? Поздно. Ты — одинокий, ты — проклятый, ты — никто. Уходи, пока я добрый.

Ильяш молча поднял крест и пошел на колдуна. Тот оскалился, забормотал свои страшные заклинания, вызвал из-под земли огненных змеев и когтистых теней. Но Ильяш шел вперед, не чувствуя ни боли, ни страха. Он вдруг понял, что бояться нечего: хуже того, что уже случилось, все равно не случится. И от этой мысли в нем проснулась такая сила, что сама земля под его ногами застонала.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа! — гаркнул Ильяш и ткнул крестом прямо в грудь колдуна.

Того будто током ударило. Он взвыл, заметался, попытался превратиться в волка, потом в нетопыря, потом в гадюку — но крест держал его, как гвоздем прибитого. Вдруг раздался треск, и из расколовшейся печи вылетела та самая черная книга — «Ключи Соломона». Она раскрылась в воздухе сама собой, и страницы ее, охваченные синим пламенем, начали рассыпаться в пепел.

А колдун, панове, стал таять. Сперва исчезли его ноги, потом туловище, потом осталась одна голова — и та рассыпалась, как гнилая тыква. Вместо него на полу осталась лишь куча черного пепла и пара медных монет, которые, вероятно, он приготовил для расплаты с самим сатаной.

Глава VIII, где проклятие падает, но не так, как ожидалось, и старый казак наконец обретает покой

Смерть колдуна, панове мои дорогие, была столь внезапной и столь полной, что даже сам воздух в землянке вздрогнул, словно от удара колокола. Ильяш постоял немного, перекрестился и вышел на свет божий. И тут он заметил, что у него из груди словно камень выпал. Дышалось легко, свободно, и впервые за много лет он ощутил голод — не телесный, а какой-то душевный, живой.

Вернулся он к той хатенке, где оставил старика с больной дочерью. И что же? Девушка уже сидела на лавке, румянец играл на щеках, глазки смеялись, а старик — тот вовсе пустился в пляс, приплясывая и прихлопывая в ладоши.

— Казаче, — закричал он, — ты нас спас! Пропало заклятие, отпустила дочку смертная тоска!

Ильяш стоял, глупо улыбаясь, и вдруг впервые за долгое время заплакал. Плакал он, панове, не от горя, а от облегчения, от радости, оттого, что можно, оказывается, еще чувствовать, любить, надеяться.

Он прожил потом еще долгую жизнь, женился на той самой девушке, родил троих сыновей и двух дочек, и никто больше не называл его Безродным, потому что род его разросся, как дуб на плодородной почве. А когда пришло время умирать — а он умер, как все люди, по-настоящему, а не от заклятия — собрал он внуков и правнуков вокруг своей постели и сказал им:

— Никогда не бойтесь чернокнижников. Бойтесь собственного страха. Пока человек боится — колдун силен. А как перестанет бояться — самому дьяволу станет тошно.

И, перекрестившись, вздохнул последний раз — легко, как младенец, засыпающий на руках у матери.

Эпилог, где автор прощается с читателем и намекает, что не все колдуны извелись, и что в темные ночи по-прежнему лучше сидеть дома, а не шататься по степи

Вот и сказке моей конец. А кто слушал — тот, говорят, в рай попал, но это уж как кому повезет. Я, панове, ни за кого не ручаюсь. С тех пор минуло много лет. Хутор, где жил Ильяш, давно зарос бурьяном, саблю его переплавили на сошники, а книгу черную — «Ключи Соломона» — унесли куда-то добрые люди, говорят, закопали в церковном подвале, под слоем земли аршина в три, да и сверху еще камень привалили — чтоб не вылезла, сохрани Господь.