Валерий Шарапов – Урок обольщения (страница 3)
– Не-а, – успокоила Сонька, грызя уже сахар, – я потихоньку. Так, а что я хотела-то… да! Там Анчутка какой-то стукнутый.
Помолчали. Пельмень подбодрил:
– И в чем новость? Он всегда такой.
– Я в прямом смысле. Лежит, охает. Я ему мамиными вонючками голову смазала, но есть такое мнение, что этого мало. Идите сами посмотрите.
…Яшка лежал на койке, стараясь не шевелиться. Голова при каждом движении так болела, что хотелось взвыть и повиснуть на потолке. Придя в себя, он своим ходом добрался до ДПР, сдал все бумаги, отчитался вполне толково – и, дойдя до койки, упал и принялся умирать.
Там, где череп кончался и начиналась шея, было горячо, липко. Яшка осторожно потрогал – шишка огромная, вроде бы корка запеклась. Глянул на руку – чисто, кровь не течет.
Голова теперь и болела, и гудела, как трансформатор, ровно и тяжело, на одной ноте, а сердце отдавалось через зубы прямо в мозги. В глотке было сухо и стоял медный привкус. Яшка кашлянул – и мир тотчас перевернулся кверху дном, потолок поплыл в сторону, стены накренились, как карточки в домике.
Вот когда пожалеешь, что один в комнате. Пить хотелось зверски, но встать никак, он пробовал уже, когда Сонька сунулась помазать чем-то. Надо просто лежать и терпеть, может, отпустит. Яшка повернулся на бок, осторожно, с трудом, боясь спровоцировать новый приступ боли. Подтянул колени к животу, свернулся калачиком. Пот стекал по виску, щекотал разбитую губу. Он слизнул его. Соленый, как кровь.
– Твою ж в бога душу… – Он смолк, закрыл глаза, уткнувшись в несвежую подушку. Больно ругаться.
От двери послышался голос:
– Ох ничего себе.
Яшка с трудом продрал глаза, прошелестел сухими губами:
– Дайте воды, черти.
Осмотрев его, Пельмень со знанием дела констатировал:
– Допрыгался. Надо в больничку.
Яшка, испив водицы, воспрял духом, немедленно развыступался:
– Никуда не поеду! Больничный, и все такое, это не надо. Деньги нужны. Мне отлежаться, и все.
– Тошнит тебя, – напомнил Колька, вытирая пол, – и в глазах у тебя двоится, пальцы видишь, которых нет.
Анчутка сварливо заявил:
– Ты жульничаешь! Показываешь два, а потом третий суешь.
Пельмень заметил, обращаясь к Кольке:
– Треснуто-то от души. Удивительно, как на своих двоих добрался. – И обратился уже к другу: – Где тебя так? В поезде?
– Нет, – буркнул тот, пялясь строго в угол.
– Неужто в Куйбышеве?
– Нет!
– Да ладно. Неужто…
– Все! – свирепо прошипел Анчутка. – Отвали! Об угол стола треснулся!
Пельмень не спорил:
– Ну нет так нет. Я ж чисто для себя, чтоб не ходить там, где такие столы стоят…
Он бесцеремонно повернул бедную Яшкину голову, которую самолично как следует пролил зеленкой, и поставил диагноз:
– …с кастетами, что ли?
Колька заметил:
– Да ладно. Если кастетом, то каюк был бы.
Андрюха растолковал, со знанием дела:
– Так это как приноровиться. Есть умельцы, оглушать – оглушат, но без мокрухи. Честно – лиха работа. Яшка…
– У!
– Где подловили-то? На что?
– Ничего не скажу, понял? Тебе ничего не скажу.
Это «тебе» Кольке показалось интересным, он и поторопил:
– В самом деле, Андрюха, позвони, может, неотложка приедет? Раз не хочет мальчик в больничку.
Андрюха отправился в кабинет к директору, там был телефон, Колька, прикрыв за ним дверь, вернулся к койке:
– Мне скажешь, что ли?
Яшка заморгал красными глазами, задергался, пытаясь сесть, Колька остановил:
– Ты что, лежи. Ну, что?
Яшка забормотал:
– Да че, так мне и надо. Колька, сдуру Светке пообещал, что пить не стану, – а как без этого?! Я ж бешеный делаюсь, мысли всякие, идеи, тянет на подвиги. И туда, и там, и обратно – и все всухую, что ты! Озверел я…
Тут он слишком резко уронил покаянную голову – и тотчас чуть не помер. Колька едва успел его подхватить, чтобы он не свалился с койки.
– Каяться потом будешь, дело говори.
– Я и говорю, Никол! Выхожу на вокзале, злой как черт, трубы горят, в ресторане не налили, в буфете ни к кому не присоседиться, а тут она и подваливает: мужчина, мол, не желаете ли…
Он замолчал, Колька поторопил:
– Что за «она»?
– Да в том-то и дело! – зашипел Анчутка, с поправкой на его состояние это походило на крик – Лидка Лехнович это была, кровь из носу!
Пожарский сначала не понял:
– Лехнович, Лехнович… Что за?.. А, Андрюхина зазноба несчастная. Ты с чего взял, что она?
– Да говорю тебе, она. Я сначала не сообразил, а потом она что-то сказала – слышу: картавит. Вот и сложилось…
– Да быть не может.
– Она.
– Ей в тюряге место, она же…
Анчутка шипел и плевался, как кипящая каша:
– Так у нас же все добренькие! Вот она и шляется!
– Погоди. Что дальше-то было?
Яшка покраснел, но все-таки гражданский долг победил.
– Ну, сговорились выпить при луне, потащились в сквер. Выпили…
Тут он снова замялся, Пожарский поторопил:
– Плевать на твой моральный облик. Дальше.