Валерий Шарапов – Урок обольщения (страница 4)
– А дальше ничего, – буркнул Анчутка, обиженный таким невниманием к самому интересному, – треснули сзади по чайнику, я брык…
– Хреново. Взяли что?
Яшка помялся, сообщил без охоты:
– Деньги-то выгребли, часы тоже забрали. Портсигар, шмотки… ну, мои-то оставили.
– А что, чужие были?
– Да по дороге сгоношил кой-чего… тебе-то что! Остальное все на месте… Ой-ой! – Яшка откинулся на подушку.
Колька подал ему воды:
– Ну почему сразу Лидка-то? Ты толкуешь про раскрасавицу, а я помню – она ж никакая.
– Ну да, – промямлил Яшка, почему-то глядя в сторону, – моль бледная. Только все равно…
Анчутка не успел договорить, по коридору застучал ботинками Андрюха, и Яшка захлопнул рот, намертво.
Пельмень вошел, прислонил к стене носилки из медпункта, доложил:
– Значица, так, старушенция послала к лешему и сказала: нет свободных карет, сами дотащите. Во, достал транспорт.
Яшка начал было снова артачиться, но Андрюха слов не тратил: пошарив по комнате, нашел более или менее свежую одежду, переодел приятеля в чистое. Деликатностью Пельмень никогда не отличался, на стоны и охи не реагировал, поэтому к тому времени, как он закончил переодевание, Анчутка был уже в обмороке.
Колька спросил:
– У Натальи нашатырь спросить?
– А на пса? – флегматично спросил Пельмень. – Меньше шума от него будет. Ну, раз-два, взяли.
И, погрузив бесчувственного Яшку на носилки, они поволокли его в медучреждение.
Глава 2
На следующий день было много работы, после сговорились с Олей сгонять в «Художественный». Вроде бы живи и радуйся, но душу Кольки грыз червяк какой-то, то есть мучило беспокойство за Яшку.
Казалось бы, с чего – мало ли он по чану получал за жизнь свою бестолковую? Да и в больнице сказали: ничего страшного… то есть фельдшер в приемном покое, новенький, пухловатый, в очень сильных очках, добродушный, вот он сказал. А что сказала Маргарита – неизвестно, Кольку прогнали домой, а Пельмень, как его ни гнали, не пошел никуда, остался ждать главврача. У Шор там кто-то пытался от аппендицита загнуться, с программой этой она была не согласна.
В общем, Колька ушел, и что там с Яшкой в итоге, не знал.
Теперь вот сидят они в темном зале, смотрят картину, Ольга как бы невзначай, пользуясь мраком, положила голову на плечо, можно в любой момент повернуться и поцеловать.
А сомнения все гложут.
Запросто можно предположить, что Яшка врет, как ни раз было. Да и невозможно это – получивши по затылку, не окочуриться там же, а приехать домой, отчитаться о командировке. Между прочим, заведующий Эйхе, когда не в настроении, докапывается до малейшей, до самой пустяковой бумажки.
«Да и откуда Лехнович-то взяться?»
Когда в последний раз она мелькала в районе, уже тогда стало известно, что братишка ее – вор, подлец и психопат, что сама – спекулянтка и продает краденое, да чуть не с покойных ребятишек, мамаша их… там вообще такое болтали, что не к ночи вспоминать. И тут, пожалуйста, Лидка запросто гуляет по столице – странно.
Тут выяснилось, что давно пора хохотать, и Оля даже ткнула под ребро: разделяй всеобщую радость. Разделил. Поржал. Снова задумался.
И, дождавшись конца фильма, Колька попросил Ольгу подождать, а сам поскакал к телефонной будке. Там, по счастью, только один калека в шляпе поскрипел с кем-то насчет каких-то «отчетиков» и освободил плацдарм. Пожарский набрал номер телефона больницы, дежурная медсестра, хорошая знакомая, сразу поняла, что к чему, и огорошила:
– На этот раз не шутки, получил Яшка наш как следует. Маргарита Вильгельмовна чуть из операционной вышла, как глянула – и тотчас вызвала скорую из Склифосовского.
– Что, все плохо? – мигом осипнув, спросил он.
– Вот, что знала, все сказала.
Вот, значит, как.
Колька прикинул: отсюда до Колхозной не так уж далеко, не сгонять ли? Но тут Оля постучала в стекло:
– Ты что там, прописался? – И, увидев его физиономию, немедленно всполошилась: – Что? Что?! С мамой? С папой?! Да говори ты!
Пришлось уже ее успокаивать, объяснять, в чем дело, – само собой опустив все, что могло очернить Яшкин светлый облик. В итоге получилось кратко и с юморком. Оля вроде успокоилась, хотя и сомневалась, не рано ли.
– Как легко ты об этом болтаешь. Все-таки не шутка. – Она прищурила глаза: – Или снова кто-то крутит и не договаривает?
– Нет-нет, – открестился опытный Колька и просто сменил тему. Он решил: «Ладно, за несколько часов ничегошеньки не случится, просто… ну да, провожу домой и сразу же на электричку, успею как раз».
Маневр удался, Ольга оттаяла и болтала всю оставшуюся дорогу о кино, работе и прочем вечно интересном.
Добрались до дома, там пришлось еще потерять время, потому что ни мамы, ни Палыча почему-то не было. Потом выкручиваться, выдумывая причины, по которым никак нельзя было посидеть еще, отведать борща. Предложение было заманчивое, но надо было бежать.
Колька спешил на станцию, на ходу соображая, где заночевать в Москве. Ведь пока туда-сюда, последняя электричка уйдет, а к родителям среди ночи не завалишься – сразу выпытают все, начнут нервничать. Ни к чему.
До платформы оставалось всего ничего, пять сотен метров, тут глаз и зацепился за что-то эдакое. За непорядок. На обочине дороги, которая шла на «Летчик-испытатель», под погасшим фонарем стояла незнакомая машина, и в салоне теплился полуобморочный свет.
Одна нога продолжала путь к станции, вторая уже направлялась к автомобилю. Колька, глянув на часы, прекратил раскоряку: «Десять минут до поезда, успею».
Что за машина такая? Просто безумно прекрасна. Довелось видать разное трофейное барахло, бывало и красивое – но эта была именно прекрасна.
Темно-гнедая, «крылья» – обводы вороные, длинная, низкая-пренизкая, как легко представить, как она летит-стелется по дороге. Колька, любуясь, обошел это чудо, удивился, что задних сидений вроде бы нет вовсе, а стекла на небольших окошках с сюрпризом, через них ничего в салоне не видно, только свет пробивается.
Колька, приблизившись к водительскому месту, благоговейно постучал пальцем по покатой крыше:
– Товарищ, непорядочек у вас…
И замолчал, потому и так понял, что порядочком и не пахнет. Пахнет кожей, сыростью, пьяным и прокисшим, каким-то дамским духом.
На передних сиденьях, широких, как тахта, лежал человек. Большой, подумалось сразу: «Как лось такой сюда поместился-то». Хорошо одет, в гражданское, брюки с искрой, белая рубаха, рукава задрались, руки согнуты в локтях и торчат вверх, пальцы скрючены. Колька, обогнув машину, открыл пассажирскую дверь – вывалилась голова, запрокинулась, повисла, болтаясь на длинной шее, челюсть отвалилась. Может, хапнув судорожно воздуха, человек и пришел в себя, начал дрыгаться, постарался повернуть голову – и вскрикнул.
Колька попытался его усадить, но бугай, раз вывалившись, обратно не заталкивался. Пришлось перехватить за под мышки, выволочь и уложить на землю. А тут вдруг фонарь, точно спохватившись, вспыхнул. Человек открыл глаза, кровяно-красные:
– Ты… кто?
– Шел мимо, – кратко доложил Колька.
«Ух ты. И у этого голова разбита, но в другом месте, над ухом. Хороша опухоль, багровая, уже почти черная, и переползает синяком на лицо».
Дядька мучился и от боли, и от любопытства:
– А эта где… – Он попытался осмотреться, пошевелил головой – и снова крикнул.
– Вы бы не дергались, – предложил Колька.
Но тот все жмурился и хрипел:
– Уйди, пацан. Слышь?
– Ага, щаз.
«Так, а что ж делать-то? Пытаться перевязать? Ну как если сломано что? Бежать к телефону, оставить его так – а ну как помрет тут? А если вообще того… придут добивать?» Кто это такой – неведомо, морда незнакомая. Хотя таких полны газеты. Лет сорока, выбрит, кормленый и холеный, даже сейчас от него одеколоном несет, рубашка аж хрустит. Вот только расхристанный: ни запонок, ни часов… Часы.
Вспомнился Яшка. Колька глянул: время поджимает, вот-вот уйдет последняя электричка. Как поступить-то?
Фонарь проклятый, утомившись, вспыхнул и погас, что не прибавляло ясности.
– А что это вы тут делаете? – неслышно спросил кто-то, чиркая зажигалкой. Колька первым делом узнал это щелканье, потом, с облегчением, – того, кто щелкал:
– Сергей Палыч. Выручайте.
Акимов начал было:
– А что… – но сам все увидел и лишь присвистнул.