Валерий Шарапов – Урок обольщения (страница 5)
– Вот именно. Что делать-то?
– Посвети на лицо.
Колька послушался, Акимов осторожно раскрыл пострадавшему веки, глянул: «Черт. Разные зрачки. Или кажется – а, неважно».
– Туши свет, – сняв плащ, Сергей свернул его в валик, подсунул лежащему под шею, – звони ноль три.
Тут «живой труп» пришел в себя и, странное дело, принялся скандалить, то есть шипел и плевался, будто лопнувший баллон:
– Тише вы! Никаких… нет!
Палыч сказал:
– К врачу надо, товарищ Славин.
– Я дам – «к врачу»! Дичь!
– У вас затылок разбит. Опухоль – во. И что там у вас в голове – простите, неизвестно.
– Акимов, ты… – Тут стукнутый закашлялся, дернулся и снова вскрикнул.
– Владимир Саныч, прекратите. – Палыч повторил, обращаясь к Кольке: – Марш!
– Стоять!
Пожарский деликатно спросил:
– Так что делать-то, граждане? Бежать или стоять?
Славин проговорил, уже без шипений и крайне отчетливо:
– Акимов, Люба узнает – я тебе сам шею сверну.
Палыч, совершенно спокойный, уже шарил по чужой машине в поисках аптечки, рассеянно спросил:
– А она что, разве вернулась?
Славин сменил тон, можно сказать, взмолился:
– Сергей, будь человеком! Еле простила, в распоследний же раз! Завтра приезжает… – Он заскреб пальцами по земле, пытаясь подняться, даже кое-что ему удалось. – Помоги до дома добраться – и тебе проще, и мне будет. Серега, будь человеком.
Колька, откашлявшись, напомнил о себе:
– Сергей Палыч, я не нужен? Мне в центр надо.
– Беги, пацан, – разрешил побитый, но добрый Славин. Он уже восстал из пепла, то есть сел на земле. Здоровенный мужик, даже когда сидит, заметно. Колька глянул на часы – последний поезд через пять минут:
– Сергей Палыч?
Акимов колебался. Славин уже вовсю пытался встать, разве что шею держал с опаской – но держал ведь. Вот разве что когда фонарь вновь очнулся и вспыхнул, Славин машинально глянул вверх – и снова чуть не рухнул, но, применив матерное заклинание, устоял. И уже взмолился чуть слышно:
– Серега. Пощади. – И так отчаянно смотрел глазами с одинаковыми зрачками. Вроде бы с одинаковыми… В общем, Акимов сдался. Или сжалился.
– Иди, Николай, свободен.
«Спасибо, что не “гуляй”», – Колька видел, что не поспевает, но решил попробовать и пустился бежать.
Как только Пожарский скрылся из виду, Славин снова обмяк, повалился на землю, одной рукой поддерживал голову, второй хлопал по штанине, бормоча:
– Грязь, извазюкался весь, ох и попадет мне.
Акимов, вздохнув, закинул его руку себе на плечи, помог подняться.
– Володя, боюсь за тебя.
– А ты не бойся. Что нам… не впервой. Ох.
– Дойдешь?
– Мы пойдем потихоньку, пойдем и обязательно того… доберемся. По чуть-чуть. Серега, дай отдышаться.
Акимов усадил его на кресло в машину, спросил:
– Что стряслось-то?
Славин нырнул вниз всем телом, но удержался и только все тыкал и тыкал рукой:
– Там… Серега… аптечка.
Акимов вынул из аптечки нашатырь, откупорил, поднес, предупредив:
– Головой не тряси.
– О-о-о-ох, не буду, – пообещал, оживая, Славин. – Что случилось… а то сам не видишь.
Он прикоснулся к затылку и тотчас одернул руку, выдал долгое матерное ругательство, помянув некую стерву.
– А, – с пониманием протянул Акимов.
– Не то слово. Любушка с гастролей должна была сегодня вернуться, а там дополнительные концерты, что ли. Проторчал на вокзале, как дурак, злой, ну и завернул в ресторан нервы успокоить. А там одна. Хор-р-роша, стервь! Вот веришь ли…
Он принялся рассказывать, как умел только он, военкор – то есть вкусно и в отвлеченных, неконкретных деталях. Верный муж Сергей перченое пропускал мимо ушей, усвоил лишь то, что блондинка, а к этой разновидности дам он и до брака был равнодушен.
– И главное, понимаешь ли, одета простенько, а детальки – ну перчаточки, вуалька такая, а говорит! Ох. Такое, понимаешь ли, породистое картавенькое «р», как кошка мурлыкает… да.
– Ну-ну.
Славин, ободрившись, подхватил:
– Понимаешь, ага?
Сергей ничего не понял, но заговорщицки «угукнул». Славина он знал давно и хорошо, и не только по публикациям. Глупо было и ожидать от него конкретного словесного портрета той, по чьей вине он оказался с разбитым затылком, в расхристанном виде, без запонок, часов и верхней одежды.
Володя Славин иссяк наконец и горестно завершил свою донжуанскую эпопею:
– …Шампанского выпили, коньячку, ну а как я к ней тут, в машине, туда-сюда, она мне сверху и тюк бутылкой.
– Может, все-таки подашь заявление? От такой всего можно ожидать.
– Ни-ни. Ни за что. Бебехи все эти – да пусть подавится, а если Люба узнает, что я опять… а ведь только простила. Нет, Серега. По-дружески прошу, ни звука!
Акимов все попытался вразумить:
– К врачу бы тебе. Удар сильный.
– Холодного приложить – и само пройдет. Или слу-у-у-шай, – тут красные глаза зажглись от вдохновения, – давай поссоримся с тобой, и ты меня вроде бы того, треснешь… а?
Сергей вежливо отказался.
– Ну нет так нет, а то было бы красиво, по-гусарски.
– Что пропало-то?
– Пес его… бумажник вроде пропал. Черт, ксива… Серега, отвези домой? Что, машину тут бросать?
– Нет. Я и нормальные машины не вожу, а тут такая коробчонка.
Славин обиделся, забормотал что-то о двигателях, клапанах и передачах, но Акимов прервал: