Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 30)
Очевидно, государь делился с «благочестивым» приближенным размышлениями о своей личной ответственности за все, что происходит в России. Его мысли стали известны в кругах тайной оппозиции. После чего было уже не трудно выбрать методику воздействия на молодого государя. И тому же Адашеву оставалось разрекламировать «подвижника» Сильвестра, поведать о неких откровениях, якобы полученных им от Господа. Игру на «откровениях» подтвердил сам Иван Грозный, он вспоминал, что Сильвестр напугал его «детскими страшилами» [209]. Но в тот момент «страшила» подействовали на впечатлительного юношу, он «совета ради духовного и спасения ради души своея» принял наставничество священника [208].
Это могло произойти не единовременно. Вполне вероятно, что сперва царь стал приглашать его для духовных бесед (как его отец приглашал «старца» Вассиана Косого, приехавшего из лесных скитов в Москву), а потом, втянувшись под его влияние, добровольно передался под его наставничество. Но оно было неофициальным, Сильвестр не был духовником царя. На первых порах держался в тени. Поэтому со стороны его еще не считали видной фигурой. Но психологом он был превосходным. Для воздействия использовал прописную истину — Господь карает людей по их собственным грехам. На Руси это хорошо знали. Никольский летописец объясняет московские пожары Божьим гневом за то, «что в царствующем граде Москве и по всей России умножилась неправда от вельмож насильствующих всему миру и не право судящих, но по мзде» [208].
Царя в этом не винили. Понимали, что он по своему возрасту еще не может отвечать за боярские беззакония. Однако Сильвестр возложил вину персонально на Ивана Васильевича. Поучал, что Господь карает Русскую землю за грехи царя! Но какие грехи могли быть него? Кстати, отметим очевидный факт, что такая проповедь могла подействовать только на очень набожного и чистого душой человека. Игра велась не на худших, а на лучших его качествах! С подачи либеральных авторов XIX в. внедрилась версия, будто юный Иван вел праздный образ жизни, предавался легкомысленным «потехам» и только наставления Сильвестра помогли ему взяться за ум. Но в данном случае была подтасована терминология. В XVI в. под «царскими потехами» подразумевались охоты, традиционный отдых государей. Действительно, после знакомства с Сильвестром Иван Васильевич «потехи царские, ловы и иные учреждения, еже подобает обычаем царским, все оставиша» [210]. То есть вообще отказался от личного отдыха, целиком отадавая себя делам государства и Церкви.
Но такое времяпровождение было явно недостаточным «грехом» для катастрофических последствий! Ведь аналогичные развлечения любили другие князья, и Божьего гнева это не вызывало. Вина должна была быть гораздо серьезнее. Ответ нам позволяет найти сопоставление нескольких фактов. В сентябре 1547 г. Адашев отвез в Троице-Сергиев монастырь царский вклад, 7 тыс. рублей. Колоссальная сумма! Для сравнения, заупокойный вклад по его отцу Василию Ивановичу составлял 500 рублей. По какой же причине вносились деньги? Откупиться от Бога, умилостивить его? Нет, Православие не знало практики индульгенций. Вклады были платой монахам, которые в последующие годы (или столетия!) будут молиться о чем-либо. Но никаких условий, сопровождающих огромный вклад, в монастырских записях нет [211].
Однако проговорился Курбский. Он процитировал высказывание, сделанное царем в то время: «Аз от избиенных от отца и деда моего, одеваю их гробы драгоценными оксамиты и украшаю раки неповинные избиенных праведных» [212]. Ивана Васильевича убедили, что страшные грехи сотворили его дед и отец! Что мятежники и еретики, казненные ими и умершие в тюрьмах, были невиновными и «праведными»! Ответственность перед Богом за мнимые беззакония предков легла теперь на царя. Поэтому он посмертно амнистировал всех, кого постигли наказания, давал вклады об их упокоении и хотел отмолить «вину» своих родных. В таком случае становится ясно, почему отсутствует запись о причине вклада. Она была тайной, передавалась Адашевым устно. Или запись была изъята позже, когда государь разобрался в обмане. Эта амнистия коснулась и живых. В частности, был прощен бывший еретик Максим Грек, переведен «на покой» в Троице-Сергиев монастырь — Сильвестр хорошо знал его, переписывался с ним.
Кроме того, Иван Васильевич уже и сам понимал, что обязан навести в стране порядок, прекратить злоупотребления. А каким способом, новые советники подсказывали ему — надо удалять лукавых сановников. Ставить вместо них честных и достойных. А кого именно, рекомендовали они же. Например, Федора Адашева, отца своего любимца, царь из мелких писарей пожаловал в чин окольничего, ввел в Боярскую думу. В правительстве и при дворе развернулись такие перестановки, что дядя государя Михаил Глинский боялся вернуться в столицу! Скрывался четыре месяца по монастырям и селам. А в ноябре 1547 г. вместе с князем Турунтаем-Пронским, тоже занимавшим видное место в правительстве Глинских, решил бежать в Литву.
Но за ними, как выяснилось, следили. В погоню поскакали Петр Шуйский с дворянами. Беглецы поняли, что им не уйти, повернули в Москву, и их схватили уже в столице. Царь стал выяснять, почему они бежали. Глинский и Пронский оправдывались: «От страха, причиненного убиением Юрия». При этом пробовали выкрутиться, что ехали не в Литву, а на богомолье в Оковец, но сбились с дороги. Их уличили во лжи. Заступился Макарий, привлек поручителей. Указывали, что они не изменники, бежали только «из страха». Царь «для отца своего митрополита их пожаловал, вину им отдал» [213]. Серьезных наказаний они избежали, были отданы на поруки. Однако позиции Глинских и их сторонников были окончательно подорваны.
В исторической традиции деятельность Сильвестра и Адашева принято связывать и с государственными реформами. В 1547 г. они еще не осуществлялись. Хотя новые советники царя действительно вынашивали замыслы кардинально переделать Россию. Подтверждением этого служит история с неким Шлитте. Это был саксонец, долгое время жил в России, выучил русский язык. В каких кругах он вращался, неизвестно. Но в 1547 г. его вдруг вытащили ко двору, представили царю и назначили посланником к германскому императору. Официально ему ставилась задача набрать на русскую службу 120 ученых, ремесленников и других специалистов.
Шлитте прибыл в Аугсбург, на имперский сейм, получил аудиенцию у императора Карла V, и ему было позволено вербовать желающих. Но крайне любопытен список мастеров, которых ему поручалось нанять! В нем были врачи, литейщики, архитекторы, «рудознатцы»… а кроме них, обнаруживаются два юриста, четыре теолога, портной, восемь парикмахеров, певец, органист [214]. Мы видим, что реформаторов, появившихся при царе, интересовали европейские моды, развлечения. А приглашение западных теологов и юристов свидетельствует, что задумывались реформы Православия и законодательства по западным образцам. Иначе зачем они были нужны?
Но Шлитте имел еще и тайные полномочия. С Карлом V он провел переговоры и получил для Ивана Васильевича предложения о союзе против Турции. Причем союз предусматривался неравноправный. Согласно проекту договора, царь должен был помогать императору людьми и деньгами, а для обеспечения своей верности отправить к нему заложников, 25 князей и дворян. Кроме того, Иван Васильевич должен был организовать почтовую связь от Москвы до Аугсбурга (то есть вступить в союз с Польшей и Литвой), учредить совместный русско-германский рыцарский орден, нанять 6 тыс. немецких солдат.
Как оказалось, миссия Шлитте не ограничилась Германией! Он побывал и в Риме. Его принял папа Юлий III и передал в Москву очередной проект подчинить унии. А за это папа обещал Ивану Васильевичу титул короля [215]. Мог ли безвестный саксонец вести такие переговоры по собственной инициативе? Ответ напрашивается отрицательный. Он должен был иметь высокие полномочия, если удостоился личного приема у императора и папы. Да и принимать на себя их предложения об унии и союзе было слишком рискованно. За такое самоуправство в Москве можно было поплатиться свободой, а то и головой. Очевидно, Шлитте был уверен в мощном покровительстве в окружении царя.
Впрочем, проекты Карла V и Юлия III до России не доехали, как и навербованная когорта иностранцев. Ливонский орден и Ганза оценивали развал в нашей стране с собственной точки зрения — что с ней можно больше не считаться. Перекрыли русским связи с Европой. Папа и император были им не указ, у них победила Реформация, и они воевали с католиками, а Шлитте упрятали в тюрьму. В Москву он сумел вернуться лишь через 10 лет. Ситуация во власти переменилась, и внедрять предложения, которые вез саксонец, стало уже проблематично.
Глава 11
«Избранная рада»
Курбский, сообщник Сильвестра, признавал, что он преднамеренно запугивал Ивана Васильевича, как «отцы» «повелевают слугам детей ужасати мечтательного страха», чтобы они слушались [216]. Однако новый наставник умело использовал и почву, подготовленную Макарием, называвшим одним из главных качеств царя «милость к согрешающим». Только у Сильвестра «милость» и «кротость» становилась самодовлеющей величиной. В помощь себе он привлек Максима Грека, только что амнистированного по его ходатайству. Тот совершенно не знал Ивана Васильевича, ни разу не видел его. Но добросовестно писал к некому абстрактному царю, которого ему обрисовали заказчики. Указывал, что власть царя абсолютна, фигура его священна и земной царь — «образ живый и видимый Царя Небесного». Однако отсюда делался вывод: так же, как Бог — «весь милость, весь щедр ко всем вкупе живущим на земле», так и государь должен являть милость ко всем, он уподобляется «Высшему Царю» «всякою правдою, человеколюбием же и кротостию, яже к подручником» [217].