Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 32)
Однако и отношения с Литвой никак нельзя было назвать дружескими. Там умер король Сигизмунд, а его преемник Сигизмунд II Август даже не известил об этом Москву. Это было уже дипломатическим хамством. К тому же истекал семилетний срок перемирия (Литва не признавала присоединения к России Смоленска, Чернигова и других отвоеванных у нее городов, поэтому с ней заключался не мир, а только перемирие, которое периодически продлялось). Тут уж королю послали напоминание, и в январе 1549 г. прибыло литовское посольство. Для переговоров были определены дьяк Бакака Карачаров и подьячий Иван Висковатый. Как обычно, паны начали с территориальных претензий. Требовали вернуть Смоленск, Северские города, мало того, еще и Новгород с Псковом. Впрочем, к подобным демаршам в Москве уже привыкли. Но литовцы отказались признать и титул царя.
Иван Васильевич посовещался с боярами и решили: включить царский титул в договор необходимо. Королевские послы не пожелали подписывать такой текст, взбрыкнули и уехали. Правда, это был обычный прием литовских дипломатов, изобразить отъезд, а потом вернуться. Но сейчас бояре переполошились, послали за ними уполномоченных и возвратили. Боярская дума отстранила от переговоров Карачарова и Висковатого и переменила свое решение на противоположное. Обосновывала его тем, что без царского титула «тако писати пригоже для покою христьянского и для того, что крымский и казанский в великой недружбе». Дескать, «против трех недругов стояти вдруг истомно», и «которые крови христианское прольются за одно имя, а не за земли, ино от Бога о гресе сумнительно» [230].
Анализируя тексты документов, историки приходят к выводу: на исключение из договора царского титула серьезное влияние оказало духовное лицо. А факты сходятся на том, какое именно. Сильвестр [231]. Именно он всегда подчеркивал, что Литва — тоже «христианская» страна. Причем война с ней в данное время на самом-то деле не грозила, западные соседи были к ней совершенно не готовы. Но тут-то сказалось изменение состава Думы: 4 «старых» члена и 18 новых. Фактически подрывался сам принцип Самодержавия. Боярский приговор перечеркивал волю монарха! Подрывалась и духовная суть Царства. Титул Помазанника Божия низводился до уровня всего лишь «имени», пустого слова.
Царь возражал, настаивал: «И нам ныне которое име Бог дал от нашего прародителя, Царя и великаго князя Володимера Мономаха, и нам в том своем имени быти, а без того нам своего имени ни в миру, ни в перемирье быти нельзя» [231]. Но бояре стали уламывать его на компромисс. Чтобы впредь, когда получится разобраться с крымцами и казанцами, «за то крепко стояти», но не сейчас. Под влиянием Сильвестра Иван Васильевич уступил. Хотя это создало два прецедента. Международный, с непризнанием царского титула, и внутренний — Боярская дума может противодействовать царю.
Но все-таки при составлении договора Иван Васильевич тоже сказал свое слово. Он в ответ настоял не признавать за Сигизмундом II титулы «короля русского и прусского». А кроме того, он обнаружил, что в прошлом договоре, в 1542 г., Шуйские допустили право евреям свободно торговать в России. Этот пункт царь самолично изъял из текста. И тут уж переполошился Сигизмунд, он был в долгах у еврейских ростовщиков. Немедленно отписал государю, просил, требовал. Но Иван Васильевич остался непреклонен, въезд евреев в Россию запретил. А королю ответил, что «сии люди провозили к нам отраву телесную и душевную: продавали у нас смертоносные зелья и хулили Христа Спасителя; не хочу об них слышать» [232].
Пункт оказался важным. Еврейские купцы, нахлынувшие за 7 лет, душили русскую торговлю, за границу утекали золото и серебро. Но в царском решении очевидную роль сыграло влияние уже не Сильвестра, а Макария. Как раз в это время он занимался делом Исаака Собаки. Осужденного еретика, которого при митрополите Иоасафе освободили и из переписчика книг в рекордные сроки сделали архимандритом столичного Симонова монастыря. Макарий, прибывший из Новгорода, сперва не знал московской церковной обстановки. Да и воли ему при временщиках не давали. В 1544 г. архимандрит привилегированного, кремлевского Чудова монастыря стал епископом Рязанским. А Исаака по чьим-то рекомендациям перевели на его место.
Но со временем Макарию стали поступать тревожные сигналы о новом чудовском настоятеле, в 1548 г. он заинтересовался этой фигурой. Всплыло дело 1531 г., где Исаак проходил вместе с Вассианом Косым и Максимом Греком. Очень удивились: как же еретик, отлученный от Церкви, оказался архимандритом? Обратились к низложенному Иоасафу, он жил «на покое» в Кирилло-Белозерском монастыре. Но он стал темнить, будто вообще ни при чем. Распоряжение насчет Исаака нашел в бумагах предшественника, Даниила, и исполнил его. Но и Даниил был еще жив. Ответил, что впервые слышит о своих мнимых предписаниях перевести еретика в Москву. Попутно выяснилось, что и в Симоновом, и в Чудовом монастырях этот настоятель полностью развалил монашескую жизнь. Впоследствии Иван Грозный писал, упоминая Исаака Собаку: «В Симоновом монастыре все, кроме тайных рабов Господних, только по одеянию иноки, а делается у них все, как у мирских, так же как в Чудовом монастыре, стоящем среди столицы перед нашими глазами» [233].
В феврале 1549 г., как раз когда шли переговоры с литовцами, в Москве открылся Освященный Собор, на нем заседал и царь. Макарий продолжил свою работу по прославлению русских святых. По его докладу Собор канонизировал 16 святых: князя Всеволода-Гавриила Псковского, мучеников Михаила Черниговского и боярина его Феодора, святителей Нифонта, Евфимия, Стефана Пермского, преподобных Савву Вишерского, Ефросина Псковского, Григория Пельшемского и др. И на этом же Соборе судили Исаака Собаку. Показания на него прислал бывший его соучастник, раскаявшийся Максим Грек. Он характеризовал Исаака как «жидовина, волхва, чародея и прелестника», активного еретического проповедника. Максим призывал Собор предать подсудимого «внешней» власти для казни, «да и ины накажутся не приложити ему смущати овцы Спасовы ни приложити (приходити?) в землю нащу православную» [316]. То есть, покарать его показательно, пусть и иным будет наука не смущать православных и не приходить на нашу землю.
Мы видим, что именно это пожелание царь выполнил, запретив въезд иудеям. Но до смертной казни дело не дошло. На Соборе были и тайные покровители сектантов, в окружении царя тоже. Исаака Собаку признали нераскаявшимся еретиком, расстригли, отлучили от Церкви и сослалали в заключение в Нилову Сорскую пустынь. Вероятно, и место ссылки подсказали заступники. После кончины преподобного Нила Сорского именно там, в заволжских скитах, гнездились еретики, замаскировавшиеся под «нестяжателей». Да и прежний покровитель Исаака, Иоасаф, был рядом. На Соборе подняли вопрос и о его виновности, но дело замяли. Признали только неканоническое поставление Исаака, остальное осталось недоказанным, и бывший митрополит избежал наказания.
Но этот же Собор царь использовал для еще одного важнейшего дела. Он начал кардинальные преобразования. Те, которые видел смыслом собственного служения, — превращение России в Царство Правды. Однако связывать реформы с «Избранной радой», как это нередко делают историки, получается совершенно неправомочно. О благосостоянии страны Иван Васильевич задумывался уже давно, и первую реформу осуществил в возрасте 15 лет, когда Сильвестра с компанией рядом еще не было. 24 октября 1545 г. он издал указ об умножении соляных промыслов.
Мы не знаем, кто подсказал Ивану Васильевичу эту мысль — Глинские, митрополит или кто-то иной. Но указ был очень мудрым и дальновидным. С одной стороны, соль считалась государевой монополией, с ее добычи уплачивались пошлины, пополнявшие казну. А с другой — соль являлась единственным консервантом для мяса, рыбы, овощей. Увеличится добыча соли — возрастет количество заготовленных продуктов. Их станет больше на рынках, и снизятся цены, улучшится жизнь простых людей. Указ доводился до населения через наместников и волостелей. Тем, кто займется добычей соли, предоставлялись льготы, и предприимчивые люди оценили, какие это сулит возможности. Одними из тех, кто воспользовался указом, стали Строгановы, промышленники из простых крестьян. «По государеву слову» они получили от Сольвычегодского волостеля «пустое место» под соляные варницы с налоговыми льготами на 6 лет.
Но теперь царь выдвигал на повестку дня коренные преобразования всей страны. И начинал их необычным образом. Он решил лично обратиться к народу, ко всей Русской земле, «повеле собрати свое Государство из городов всякого чина» [235]. То есть прислать в Москву из разных городов представителей всех сословий — духовенства, детей боярских, купечества, посадских людей. Впервые в истории Иван Васильевич созывал Земский Собор, хотя он еще не носил такого названия. Царь уже понял, что он оказался оторван от своего народа. Между ним и простыми людьми сцементировалась прослойка боярской касты, что позволяло ей скрывать от государя собственные беззакония. Иван Васильевич решил восстановить порушенную прямую связь с народом и ради этого созывал в Москву делегатов. Источники не сообщают нам, были ли они выборными или их назначили на местах. Но в данном отношении это было не важно. Царь хотел, чтобы его услышал весь народ — и знал, что через делегатов его слова распространятся по всей России.