Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 31)
Так же и Сильвестр вроде бы выступал поборником Самодержавия, но при этом «кротость» и смирение выпячивались, а властные полномочия царя выхолащивались. Чтобы не совершить ошибок и не навлечь на себя и страну Божий гнев, нужно было следовать советам наставника — самого Сильвестра. Он мастерски жонглировал цитатами из Священного Писания, подкрепляя ими чисто политические шаги. Например, о любви к «брату своему». Ради «братней любви» Ивана Васильевича убедили официально допустить к рычагам власти и родного брата Юрия, и двоюродного, Владимира Старицкого. Царские указы стали издаваться от общего имени, подправленная формула звучала: «Мы с братьями и боярами уложили…» [218]. Хотя Юрий, глухонемой от рождения, не мог развиваться нормально — методик обучения глухонемых еще не существовало. Но его женили на дочери князя Дмитрия Палецкого (старого заговорщика и участника мятежа Андрея Старицкого). От лица Юрия стал выступать тесть. А подрастающим Владимиром полностью руководила его мать, вдова мятежника Ефросинья Старицкая.
А тем временем международная обстановка обострялась. Пожары сорвали поход на Казань, а враги времени не теряли. Крымский Сахиб Гирей ударил на Астрахань, заключившую союз с Москвой. Захватил ее, а после этого и ногайцы признали над собой его власть. Возрождалась Золотая Орда! Ее осколки соединялись — еще и под покровительством Османской империи! Сахиб Гирей настолько занесся, что царского гонца, приехавшего к нему, ограбили и подвергли поруганиям. Русских купцов, торговавших в Крыму, вообще схватили и обратили в рабство.
Ивану Васильевичу Сахиб Гирей отписал, что ему уже подчиняется Астрахань, платят дань Кабарда и Дагестан. Предъявлял ультиматум: «Ты был молод, а ныне уже в разуме: объяви, чего хочешь, любви или крови? Если хочешь любви, то присылай не безделицы, а дары знатные, подобно королю, дающему нам 15.000 золотых ежегодно. Когда же угодно тебе воевать, то я готов идти к Москве, и земля твоя будет под ногами коней моих» [219]. Но требование стать данником Крыма задевало не только интересы русской казны. Оно попирало достоинство царя. За бесчестья своих дипломатов и насилия над купцами Иван Васильевич велел посадить послов Сахиб Гирея в тюрьму.
А поход на Казань, не состоявшийся летом, был назначен зимой. Собирали большое количество артиллерии, заново запасали порох взамен взорванного. Всей стране пришлось «затянуть пояса». Ведь одновременно требовалось восстанавливать скоревшую Москву. Царь издал указ «дань имати с сохи по 12 рублев». Соха — это была не мера площади, а податная единица. Она зависела от качества земли, от ее принадлежности. Например, для детей боярских соха составляла 800 четвертей доброй» земли в одном поле, для крестьян — 500. Но сумма была очень высокой, и летописец жаловался, что «крестьяном была тягота великая» [220].
Во главе армии встал сам царь. Но в Москве вместо себя, во главе правительства, он оставил не митрополита, как обычно делалось в подобных случаях. «Ведать» Москву он приказал четырнадцатилетнему Владимиру Андреевичу с боярами! [221]. Государство фактически передавалось во власть группировки, формировавшейся вокруг Старицких. Вот это никак не могло обойтись без влияния Сильвестра. Из приближенных Ивана Васильевича он выделялся давними и активными симпатиями к Старицким.
Выступили в ноябре, по зимнему пути. Но зима выдалась необычно теплой, дождливой. Тяжелая артиллерия завязла в грязи. От Москвы до Владимира и Нижнего Новгорода ее тащили «великою нужею». Орудия и обозы тормозили все войско. До Волги оно доползло лишь в феврале. А когда начали переправу, грянула сильная оттепель. Лед покрылся водой, под тяжестью стал проваливаться. «Пушки и пищали многие проваляшесь в воду… и многие люди в протошинах потопиша» [222]. «Первой Евангельской заповедью», которую Макарий внушал царю, была храбрость, и Иван Васильевич себя он не щадил. Лично руководил переправой и спасательными работами, находился на острове Роботка. Лед разломало, и он застрял там, трое суток не мог выбраться.
Потеря артиллерии, гибель многих людей стала для него страшным потрясением. И об осаде Казани теперь говорить не приходилось. Но даже в таком состоянии он проявил и вторую заповедь Макария — мудрость. Принял решение не отменять поход, что могло совсем деморализовать армию и окрылить казанцев. Приказал Дмитрию Бельскому все-таки дойти до Казани, хотя бы только с конницей. Сафа Гирей вывел свое войско навстречу, но на Арском поле русская кавалерия опрокинула его, «втоптала» в город. Брать его конница не могла, да и не имела такого приказа. Просто прошлась по ханским владениям, наказала соседей. Дети боярские взбодрились победой, вознаградили труды и лишения добычей — в войнах того времени это было общепринятой практикой и законной наградой воинов. Но действовали уже без царя, он вернулся в Москву «с многими слезами» [222].
Он пребывал в таком расстройстве, что сразу по возвращении, в апреле 1548 г., пешком отправился в Троице-Сергиев монастырь. Каялся, молил милости у Господа, ниспославшего новую кару. Зато для Сильвестра беда стала подарком, преподносилась как доказательство — царь еще не искупил свою вину. Позиции священника укрепила и перемена в Благовещенском соборе. 6 января 1548 г., на Крещение Господне, его настоятель, духовник царя Федор Бармин вдруг объявил, что «разнеможеся», и ушел в монастырь. И.Я. Фроянов обосновывает версию, что на душе у него лежал тяжкий грех, участие в провокации после пожара, когда погибло множество невиновных людей. И как раз в светлый праздник священник раскаялся, решил замаливать это преступление [223].
Но могло быть и так, что его вынудили уйти угрозами или шантажом — судя по всему, на место настоятеля рвался его подчиненный, Сильвестр. Хотя вожделенную должность он не получил. Помешать ему мог только Макарий. И в данном случае ему помогло как раз отсутствие Ивана Васильевича, которым уже манипулировали советники. Настоятелем Благовещенского собора был наскоро поставлен некий священник Яков. Но он был временной фигурой, вокруг поста настоятеля, получавшего официальный статус царского духовника, закрутилась возня на целый год.
И при временном Якове Сильвестр перехватил роль духовника самочинно. Курбский прямо называет его «исповедником» Ивана Васильевича. Царь тоже признал впоследствии, что «для совета в духовных делах и спасения своей души взял я попа Сильвестра… и я, зная из Писания, что следует без сомнения покоряться добрым наставникам, повиновался ему добровольно, но по неведению» [224]. Повиновался так, как положено повиноваться духовному наставнику, — «без сомнения», безоговорочно.
Но Сильвестру требовались вовсе не покаянные паломничества Ивана Васильевича по монастырям. Грехи он указывал царю в общем-то реальные: разгулявшиеся в России «неправды», притеснения и обиды простых людей. Однако в качестве лекарства предлагалось окружать себя новыми советниками — бескорыстными, честными. Подбирали их, конечно же, сам Сильвестр и Адашев. Около Ивана Васильевича сформировался кружок, который позже, уже сбежав за границу, Курбский обозначил литовским термином «Избранная рада». То есть совет лучших, «избранных» людей. Все попытки историков найти ему некие русские аналоги оказываются неудачными. Потому что этот кружок вообще не был каким-либо легитимным органом власти [225].
Это была структура сугубо неофициальная. И настолько скрытная, что до сих пор никто не знает даже ее точного состава! Документы позволяют доподлинно установить только два имени, князья Дмитрий Курлятев и Андрей Курбский. Очевидно, были и другие, но о них нам остается только гадать по их близости с Адашевым, Сильвестром, Курбским, по отзывам о них в сочинениях изменника. Изначально вся сила «Избранной рады» заключалась во влиянии на царя, и действовала она «из-за кулис», через царя. И через бояр, с которыми были связаны члены кружка. В первую очередь они нацелились на кадровые перестановки. Под неугодных вели подкопы, выискивали компромат. А вместо них продвигали собственные кандидатуры. Как писал Грозный, «ни единыя власти оставиша, идеже своя угодники не поставиша, и тако во всем своя хотениа улучиша» [226]. Рекомендовали своих людей государю для возвышения, пожалований, наград. В результате к началу 1549 г. в Боярской думе осталось лишь четверо бояр, находившихся там до пожаров и мятежа 1547 г., а новых добавилось 18! [227]
«Избранная Рада» развернула подспудную борьбу и против Макария. Об этом встревоженно писал митрополиту Максим Грек. В одном послании сообщал о недругах Макария, противящихся его «священным поучениям», о чем он, Максим, слышит «во все дни» [228]. В другом предупреждал о «воздвизаемых» на митрополита «неправедных стужаний» [229]. Но в данном отношении советникам удалось лишь оттеснить святителя от Ивана Васильевича, отодвинуть на второй план, подменить его наставничество поучениями Сильвестра. Против Макария государь не обратился, сохранил к нему глубокое уважение, внимал его мнениям.
Но ведь и война продолжалась. Летом на южные рубежи обрушились крымцы. А казанцы решили отомстить за набег русской конницы. Их орда двинулась вдоль Волги, опустошала окрестности Галича и Костромы. Костромской воевода Яковлев присоединил к гарнизону ополчение из жителей, вывел из города и на Гусевом поле разгромил один из татарских загонов. Но повторить удар по Казани царь пока не мог. Требовалось отлить орудия взамен утонувших. А Пушечный двор сгорел во время пожара, и ливонцы не пропускали в Россию медь. Война требовала и денег, а казна сильно издержалась на прошлый поход, на восстановление столицы.