Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 29)

Миновало три дня. Никакое расследование не проводилось, зато отчаявшихся погорельцев продолжали взвинчивать слухами. А 26 июня было воскресенье, в Успенском соборе, невзирая на недавний пожар, началась Литургия. Но лица, назначенные царем, тут же устроили и «расследование». Созвали москвичей на площадь перед Успенским собором и принялись бросать в толпу вопросы: кто поджигал Москву? В массе людей оказались «подсадные утки». Стали кричать — Глинские, бабушка царя Анна «з своими детми и с людми». Пересказывали с фантастическими подробностями, как Анна Глинская «вынимала сердца мертвых, клала в воду», кропила дома, а потом обернулась сорокой, летала и разносила огонь. Возбужденная стихия взорвалась. А группы подстрекателей в толпе сразу же, не давая людям опомниться, увлекли их на расправы.

Анны Глинской и дяди царя Михаила в это время вообще не было в Москве, они уехали на лето в свои имения в Ржеве. Но другой дядя Юрий находился на службе в Успенском соборе. Мятежники ворвались в храм. Схватили его, выволокли и убили. Как подчеркивает летописец, набросились на него «на иже-херувимской песни» [194]. Отсюда, кстати, видно: зачинщиками были не случайные люди. Вломиться в главный собор России, осквернить храм и Литургию — любой православный москвич даже в озлоблении остановился бы. А Херувимская песнь — важнейшая часть Литургии, связанная с Таинством претворения хлеба и вина в Плоть и Кровь Христову. Во время ее пения полагается сугубая сосредоточенность и благоговение. Но если вспомнить, что оппозиция уже давно была связана с сектантами, то все становится на свои места. Поджигали мятеж слуги еретиков, для которых святыня ничего не значила.

Растерзанное тело Юрия «положиша перед Торгом, где казнят» [195]. Как бы придали видимость законной казни. Но пролитой кровью провокаторы возбудили на бунт, повели ошалевшие толпы к дворам и загородным имениям Глинских, разграбили, а их слуг «бесчисленно побиша». Перебили и детей боярских из Северской земли, прибывших в Москву на летнюю службу, — их тоже почему-то объявили виновными. Очевидно, режиссеры мятежа опасались, что организованный воинский отряд помешает их планам. А режиссеры существовали. Известно, что брат убитого Юрия Михаил, узнав о событиях в Москве, покинул Ржев и прятался по монастырям [196]. То есть, знал или подозревал — его головы ищет не только разбуянившаяся столичная чернь, есть силы, способные достать его и во Ржеве.

Но те же самые Скопин-Шуйский, Федоров-Челяднин, протопоп Бармин оказались как бы непричастными к злодеяниям — они всего лишь исполнили указание государя, вели расследование, задали вопросы. А когда начался бунт, быстренько убрались. Москва бушевала три дня. Царь оставался в Воробьеве, и рядом с ним не нашлось никого, кто взялся бы усмирять мятеж или хотя бы увез государя с женой подальше от восставшего города! Между тем закулисные организаторы к прежним слухам добавили другие — что Глинские призвали против москвичей крымского хана, и он уже стоит «в поле». А сами злодеи прячутся в Воробьеве, царь укрывает их.

29 июня бунтовщики двинулись туда. Причем не стихийно, а организованно, «боевым обычаем», многие были вооружены копьями и щитами [197]. Как видим, не все сгорело и расплавилось, кто-то позаботился заготовить оружие и раздать в нужный момент. Подстрекатели науськивали толпы требованием выдать Глинских, с собой вели палача, чтобы сразу казнить их. Хотя режиссеры похода не могли не знать — Глинских в Воробьеве нет. Нацеливались на самого царя. Он будет отрицать, что родственники у него. Стало быть, их соучастник. Тут и натравить на него вооруженную толпу. Или под прикрытием толпы — своих людей. Иван Грозный впоследствии подтверждал: «Мы жили тогда в своем селе Воробьеве, и те же изменники убедили народ убить и нас за то, что мы будто бы прятали у себя мать князя Юрия Глинского княгиню Анну и его брата князя Михаила» [198].

Карамзин описывает: «Иоанн велел стрелять в бунтовщиков: толпу рассеяли» [199]. Утверждение лживое, как и многое другое в его трудах. Стрелять, разумеется, стоило бы. Но стрелять было некому. Придворной охраны из стрельцов у Ивана Васильевича еще не существовало. Никольский летописец рассказывает куда более правдиво: «Князь же великий, того не ведая, узрев множество людей, удивися и ужасеся, и, обыскав, яко по повелению приидоша, и не учини им в том опалы, и положи ту опалу на повеление кликати» [200]. А Царственная книга говорит: «Царь же и великий князь повеле тех людей имати и казнити» [201]. Эти два сообщения в совокупности позволяют восстановить картину того, что произошло в Воробьеве.

Защитников, способных преградить путь мятежникам, не нашлось. Иван Васильевич сам вышел к толпе, «удивися и ужасеся». Но он проявил себя настоящим царем! Так проявил, что буйная масса остановилась перед шестнадцатилетним юношей. Вступила с ним в переговоры. И тон задавал он, а не бунтовщики. Не они выставляли требования, а государь «обыскал», то есть допросил их, зачем пришли. Разобрался, что москвичи были обмануты, стали орудием в чужих руках, и простил их. А вот на тех, кто давал им «повеление» и «кликал», положил опалу. Повелел выявить зачинщиков и казнить. Собственной волей вывел из паралича перепуганных слуг, придворных, оказавшихся при нем! Заставил выполнять свой приказ — а толпу вздохнуть с облегчением, что гнев царя обошел ее стороной. За подстрекателей не заступился никто. Впрочем, теперь-то сказалось, что они были чужими для столичного простонародья. Москвичей оказалось очень легко настроить против «бояр», Глинских. Но фигура царя — это было совсем другое. К нему относились с любовью, надеждами. Иван Васильевич победил. В одиночку! Точнее, конечно же, с Божьей помощью.

Стоит отметить еще одно совпадение. Тогда же, в 1547 г., взбунтовался и другой город. Новгород, который и раньше бывал связан с мятежами Андрея Старицкого, Шуйских. Причем он восстал без всяких пожаров. Но архиепископ Новгородский Феодосий писал царю о «великих убийствах» и грабежах. Из текста его послания можно предположить, что новгородцев подпоили — Феодосий умолял Ивана Васильевича закрыть корчмы [202]. Вполне возможно, что и в Москве для разжигания бунта использовалось спиртное.

А сам Иван Васильевич впоследствии сказал об этих событиях: «И от сего убо вниде страх в душу мою и трепет в кости моя. И смирихся дух мой, и умилихся, и познах своя согрешения, и прибегох к святей соборной и апостольской Церкви…» [203] Советские историки связывали эту фразу со встречей с повстанцами, но выдергивали ее из контекста. Она прозвучала на Стоглавом соборе, и о том, что случилось в Воробьеве, царь при этом вообще не упоминал. Речь шла о полосе катастроф в целом — и о высочайшей ответственности государя перед Богом за собственные ошибки и прегрешения. Такой страх был вполне оправданным и свидетельствовал о духовной глубине Ивана Васильевича, его раздумьях о благе своей державы.

Но… именно этот страх Божий его враги выбрали в качестве уязвимого места. Цареубийство не удалось. Однако в запасе имелись и другие сценарии. Ранее отмечалось, что рядом с царем находился скромный молодой человек, Алексей Адашев. Он сумел стать одним из ближайших подручных Ивана Васильевича. На царской свадьбе мыться в бане с женихом были удостоены чести трое: князь Иван Мстиславский, брат невесты Никита Романович Юрьев и Адашев. Ему доверили даже стелить постель новобрачным. В мае 1547 г. царь с армией отправился на Оку. В качестве рынд — знатных телохранителей и оруженосцев — его сопровождали те же Иван Мстиславский, Никита Романов и Адашев [204].

Позже Иван Грозный писал, что «взяв сего от гноища и учинив с вельможами, чающее от него прямые службы» [205]. Уже видел ненадежность бояр, выбрал понравившегося ему незнатного придворного и стал возвышать, считая, что такой человек будет верным ему. А где-то после московских пожаров возле государя очутился еще один человек — поп Сильвестр. О нем мы тоже говорили. Он был из Новгорода, вел там крупную торговлю, в том числе с Ливонией. В Москву попал при митрополите Иоасафе. Имея какую-то сильную протекцию, стал священником в Благовещенском соборе, домовой церкви государей. А настоятелем собора был Федор Бармин — тот самый, что помог спровоцировать московский мятеж.

Курбский описывал первую встречу Сильвестра с царем после пожаров и восстания. Как он предстал перед Иваном Васильевичем, заклинал «страшным Божьим именем» одуматься и отойти от грехов, ссылался на некие чудеса и видения, бывшие ему от Господа (хотя даже Курбский оговорился — он не знает, истинные ли были чудеса или поп стращал государя ради его исправления). И тот ужаснулся, покаялся, встал на «стезю правую» [206]. Карамзин и Костомаров еще и разукрасили эту картину. Изобразили, как Сильвестр явился на фоне пожара и бунта, «с видом пророка», с горящим гневным взглядом, поднятым к небу перстом. И плачущий, перепуганный царь в панике внимал ему, обещал исправиться, следовать его наставлениям [207].

Такое описание недостоверно. Со священником придворного храма Иван Васильевич наверняка был знаком раньше, регулярно видел его на службах. И никакого участия Сильвестра в событиях июня 1547 г. не зафиксировано. Он появился уже позже. Но времени прошло немного. Заговорщикам требовалось «ковать железо, пока горячо», пока Иван Васильевич находился под свежим впечатлением катастроф. Сильвестр появился около него где-то летом 1547 г. Но на вопрос, кто свел его с Иваном Васильевичем, большинство историков отвечает однозначно: Адашев [208].