Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 103)
Шереметев и впрямь проявил себя героем, руководил артиллерийским огнем на передовых батареях. Тут его и сразило вражеское ядро. Обещание государю выполнил. Но без него все пошло вразнос. Мстиславский растерялся, командовал неумело. Эффективность обстрела снизилась. Пехота и артиллерия действовали несогласованно. В зимнем лагере и окопах воины обмораживались, умирали от болезней. Мстиславский пробовал взять осажденных на испуг — распустил слух, что на помощь идет царь с огромной армией. Но нашелся изменник, татарский мурза Булат. Перебежал в Ревель и рассказал, что никакой подмоги не ждут, а в войске большие потери, и воеводы уже не верят в успех. Защитников это взбодрило, они настроились держаться. А потом начались оттепели, талая вода и грязь грозили войску новыми бедами. 13 марта 1577 г. Мстиславский снял осаду.
Но летом в Новгороде и Пскове собрались куда более многочисленные полки, 40–50 тыс. ратников, и возглавил их лично Иван Грозный. Вторым командующим после себя он назначил Симеона Бекбулатовича. Однако царь нацелился не на Ревель. Он поставил более крупную задачу — ту же, которую задумывал еще 10 лет назад. Пройти вдоль Двины, занять города севернее этой реки и тем самым обеспечить границу с Речью Посполитой. Призвали и Магнуса с его удельным войском из ливонцев и датчан. Государю уже поступали донесения, что он тайно сносится с поляками [679]. Но они были бездоказательными, и вопреки мифам о «болезненной подозрительности» Иван Грозный не лишил Магнуса доверия. Даже дал ему особое поручение, взять Венден, бывшую столицу Ордена — вот и будет столица Ливонского королевства.
В июле двинулись вперед. А в условиях «бескоролевья» польские гарнизоны давно уже не получали жалованья. Шляхта и наемники разошлись. В крепостях оставались отрядики в несколько десятков человек. Королевский наместник в Ливонии Ходкевич, узнав о русском наступлении, сразу сбежал. Вместо него командование принял князь Полубенский. Но и воины, и жители правильно расценили поведение начальства — что они никому не нужны. Города открывали ворота без боя, и Иван Васильевич их миловал. Всем людям предоставлял выбор — остаться под его властью или свободно уехать куда угодно.
Только Лаудон и Зесвеген пытались отбиваться. Их бомбардировали из орудий и взяли приступом. Защитников перебили или пленили, горожан объявили пленниками: безсмысленным упрямством и кровопролитием они сами лишили себя мягких условий капитуляции. Но в августе царские полки подошли к Кокенгаузену, и вдруг обнаружился сюрприз. В городе оказался уже не польский гарнизон, а отряд Магнуса, его воины объявили, что Кокенгаузен принадлежит Ливонскому королю, и отказались впустить русских!
Стало выясняться, что вассал государя действует исподтишка и очень активно. Разослал по городам воззвания — если они не желают попасть в страшное рабство «московитов», хотят сохранить «свободу, жизнь, достояние», пускай сдаются Магнусу. Для многих этот вариант показался предпочтительным, 6 городов и несколько замков признали себя подданными Ливонского короля, выдали ему находившихся у них поляков, в том числе их командующего Полубенского. А Магнус после таких успехов настолько возгордился, что обратился к царю. Потребовал (именно потребовал!), чтобы русские не беспокоили его владений. И в числе «своих» городов называл даже Дерпт.
Иван Васильевич, его воеводы и ратники были немало удивлены. В Кокенгаузене, когда полсотни немцев Магнуса отказались выполнять царское (!) повеление, русские просто бросились в атаку и перебили их. А государь послал строгий выговор «гольдовнику (даннику, прислужнику —
Да, Иван Васильевич был грозным для врагов. Начиная поход, он написал суровое письмо тому же Полубенскому. Напомнил, как он в 1569 г., переодев отряд опричниками, захватил Изборск, набезобразничал там, разграбил церкви, «отступив от христианства». Подшутил над его титулом «справца рыцарства вольного». Не без угрозы подметил, что «вольные», никому не подчиняющиеся воины — это разбойники, стало быть, и Полубенскому надо носить звание «справца над шибеницыными людьми», т. е. над висельниками. Казалось бы, за совершенные дела его ожидала кара. Но сейчас он был побежденным, и царь встретил его без всякой злобы. Велел разместить получше, угощал, запросто беседовал с ним.
Полубенский был совершенно растроган таким великодушием. В нескольких городах еще находились польские гарнизоны, и он написал приказ сдаться, поскольку «нет нам отсели ни надежи… от панов-рады, ни от гетманов, ни от земли Польские и Литовские» [680], — защитники послушались, и их отпустили по домам. А Полубенский настолько высоко оценил благородство и душевные качества царя, что в порыве чувств раскрыл ему тайну. Что Магнус — предатель и уже снесся с Баторием, договорился со всеми городами перейти к нему. Вот тут уж Иван Васильевич решил разобраться серьезно. Вызвал вассала к себе. Обвинение подтвердилось, Магнуса и 25 дворян из его свиты арестовали, а его города было велено занять русскими войсками.
Не везде это прошло гладко. В Вольмаре комендант Магнуса отказался выполнять приказ. Богдану Бельскому пришлось прибегнуть к силе, гарнизон разоружили и пленили. А в Венден отряд Голицына и Салтыкова вступил мирно, воинам было категорически запрещено задевать жителей. Но ливонцы Магнуса и часть местных немцев заперлись в центральной цитадели, вероломно и неожиданно открыли огонь, убив «многих детей боярских» и ранив Салтыкова [681]. Русские подвезли пушки, открыли огонь. Обстрел продолжался три дня, и грянул страшный взрыв, замок взлетел на воздух.
Доверчивые историки переписывают сентиментальные сцены: как укрывшиеся в замке воины, горожане с женами и детьми решили подорваться, чтобы избежать жутких казней. Как их укрепляли пасторы, какие возвышенные речи произносились, как они прощались друг с другом и молились [681]… Хотя эти сцены были «высосаны из пальца» пастором Рюссовым и другими проповедниками, старавшимися вдохновить ливонцев на борьбу с русскими. Причем о лживости сюжета догадаться совсем не трудно. Потому что при взрыве не уцелел никто [681]. О том, что происходило в замке, рассказать было некому! Возможно, в пороховой погреб попало ядро, или взрыв произошел по неосторожности защитников. Он был такой мощный, что снес дома вокруг цитадели, погибло много осаждающих, а еще больше горожан. Царским ратникам пришлось тушить пожары, вести спасательные работы. Но неприятельская пропаганда, конечно же, объявила всех пострадавших жертвами Ивана Грозного! Назвала эту трагедию «венденская кара».
Правда, сам государь даже не подозревал, что он кого-то «покарал». Он ехал в Венден с совершенно другой целью. Наметил в этом городе устроить торжества по случаю окончания похода. Но Венден оказался настолько разрушен, что празднование пришлось перенести в Вольмар. И было что праздновать! За 2 месяца под власть царя перешло 27 городов. Севернее Двины было занято все, кроме Ревеля и Риги. Подступать к рижской твердыне Иван Васильевич не стал. Ее осада потребовала бы отдельной кампании, больших затрат и крови. Но окрестности Риги контролировали русские, и царь надеялся, что жители, поразмыслив, сами перейдут к нему. Оценят безопасность под его защитой, торговые выгоды, об этом он и написал рижанам. Да и Ревель, одиноко торчавший посреди русских владений, никуда не денется.
Основания для таких надежд имелись. Купцы и ремесленники Нарвы, Дерпта, Пернова отнюдь не жаловались на свое положение, и в Риге, Ревеле знали об этом. А царя после его побед в Ливонии ох как зауважали! Здешние дворяне старались теперь поступить к нему на службу. Князья Мекленбурга, которым Сигизмунд передал права на Рижское архиепископство, обратились к Ивану Грозному. Просили подтвержить эти права, а за это архиепископ вместе с Ригой перейдет в его подданство. К нему попросились обратно даже Таубе и Крузе! К тому самому царю, которого изобразили «чудовищем» в своем пасквиле! Обещали помочь в покорении Риги, Курляндии. Но и к ним Иван Васильевич отнесся милостиво! [681] Он же понимал: шпионы есть шпионы, такое у них ремесло. Ответил им, что согласен принять. Могли еще пригодиться.
27 сентября в Вольмаре государь дал пир воинам. Никакие испытания, беды, измены, которые ему пришлось пережить, так и не ожесточили его. Не смогли превратить в мрачного и замкнутого человека. Радоваться он тоже умел. Искренне, широко, по-русски. Снова, как когда-то под Казанью, чествовал всех соратников, от бояр до рядовых. Снова все они вместе со своим царем сидели за накрытыми столами, и он славил воинов, щедро награждал. Победа была общая — и радость общая. Царь усадил за праздничные столы и польских пленников. Обласкал их наравне с победителями, одарил шубами, кубками, ковшами, дал денег на дорогу и отпустил на родину.
С Полубенским он отправил несколько писем. Баторию пояснил, что русские не трогали его земель, только «свою отчину чистили», поэтому и причин для конфликта нет. То же самое царь написал гетману Ходкевичу — «убытка тебе здеся ни в чем нет, и ты бы о том не кручинился», лучше подумать о заключении мира [680]. Но адресатами Грозного стали и Курбский с Тетериным. Это были не наемные шпионы Таубе и Крузе, а люди, предавшие свой народ, страну, Веру. С ними уже не было речи о всепрощенчестве. Сейчас, после раскрытия нескольких заговоров, государь знал очень многое, что натворили они и их соучастники. Как раз во втором послании к Курбскому он все это перечислил вплоть до убийства Анастасии. Предложил убедиться — нет ничего тайного, что не стало бы явным. Полностью разоблачил его, какой он «борец с тиранией».