Валерий Сафонов – Монашка (страница 84)

Митрополит ужаснулся этим словам, посмотрев на нее очень пристальным взглядом, как бы в недоумении воскликнул:

– И ты могла бы осрамить своими признаниями святую католическую церковь, которая с юности приютила тебя.

Наталья не нашла ответа на эти слова, только повторила решительно, что от русских бежать вовсе не намерена и если будет нужно, ошибки юности в отношении родины исправит. Митрополит был сильно взволнован этим разговором, так как попросил ее вернуться в свои комнаты и даже другие дела отложил на следующий день.

Тут нужно пояснить, что Наталья, отказываясь от отъезда в Венгрию, где в то время действовал ряд монастырей ордена Святого Василия Великого, не грешила против правил этого ордена и монашеских обетов, так как одно из правил приказывает каждой монахине проживать до смерти в монастыре, куда поступила, и никакая духовная власть не могла принуждать ее менять местожительство. Поэтому после разговора с его преосвященством совесть ее была чиста, и она оставалась спокойной.

14 февраля 1944 года в день праздника Трех Святителей в домашней церкви дворца Святого Юра она произнесла первые иноческие обеты ордена Святого Василия Великого – вместе с этим получила звание католической инокини. Лишить монашеских обетов мог ее только папа римский и только после каноничного духовного суда. Каждая инокиня представляла из себя собственность церкви, на нее не распространялись гражданские права.

Перед отъездом в монастырь его преосвященство показал Наталье фотографические снимки рукописей «воспоминаний Татьяны». Он также сообщил ей, что нашел издателя этих воспоминаний, которые должны издаваться в Берлине.

Вернувшись в монастырь в середине февраля, Наталья снова погрузилась в работу с ранеными и больными, которых становилось все больше, нужно было расширять монастырскую аптечку, так как за лекарствами приходилось ездить в город Ходоров, находившийся от монастыря в 20 километрах. Ей надоело вести эту тяжелую и опасную работу, и она стала думать о том, чтобы монастырским приемным покоем руководил какой-нибудь врач.

Этими мыслями она поделилась в своем письме с митрополитом. Его преосвященство ей ответил, что желание возглавлять монастырский приемный покой изъявил ее хорошо знакомый доктор Красовский, проживавший тогда в Варшаве. Матушка игуменья дала свое согласие на прием доктора на работу в монастырь.

Была середина марта 1944 года, когда в одно прекрасное утро во время монашеских молитв в монастырскую церковь вошел доктор Красовский. Он сильно постарел. Наталье тяжело и больно было на него смотреть.

После хора он пожелал увидеться с матушкой игуменьей, которая хорошо его приняла, предложила ему принять участие в занятиях монастырского приемного покоя. Но доктор был так измучен и, очевидно, болен, что нуждался в отдыхе.

После нескольких дней отдыха в совершенном одиночестве, так как доктора поместили в отдельном от монастыря доме – «Студион», он согласился работать при монастыре в качестве врача приемного покоя. Оставшись с Натальей наедине во время общей работы в аптеке, доктор признался, что, увидев ее в траурной монашеской одежде, понял, что между ними все кончено – даже дружба, поэтому страшно страдал.

Он окончательно разошелся с женой Марией. Очутившись в монастыре, решил все свои силы, все заработанные деньги – всего себя отдать на дело ордену, в котором она произнесла обеты.

Появление доктора в монастыре встревожило бандеровцев, которые боялись советской разведки, поэтому через несколько дней после его приезда в монастырь они потребовали отчета от монастыря относительно личности доктора. Они сразу невзлюбили Красовского. Матушка игуменья, имевшая большое влияние на настроение националистов, сказала им, что доктор является Натальиным родственником. Это отчасти их успокоило, и они великодушно оставили его в покое. Когда снова в монастырь на санитарные курсы прибыли 25 девушек, матушка игуменья предложила доктору принять участие в преподавании санитарных наук и тут же встретилась с упорным отказом доктора.

– Нет, матушка игуменья, – решительно сказал доктор. – Я вас очень уважаю, но учить на нелегальных курсах не буду. Несмотря на это, монастырский приемный покой, имея в своем распоряжении врача, начал нормально работать и развиваться. В начале апреля немцы терпели одно поражение за другим. Жизнь в монастыре становилась ужасной. Терпящие поражение гитлеровцы, опасаясь нападений бандеровцев, направили в села и деревни Галиции совершенно дикие банды калмыков и казаков, которые позволяли себе всякие, самые ужасные насилия над населением. Однажды на рассвете такая банда ворвалась в монастырь в поисках националистов, осыпая монахинь страшным оскорблениям, они перевернули все в монастыре.

В мае при очередной поездке во Львов Наталья получила от митрополита очень удивившее ее письмо Теофила Скальского. Оно было написано на монастырь, но по неизвестным причинам почему-то очутилось во дворце Святого Юра. Отец Теофил после многих лет молчания вдруг вздумал почему-то написать ей трогательное письмо, в котором указывал:

«Недавно я виделся с кем-то из Варшавы. Эта особа утверждает, что ты настоящая Татьяна – дочь русского царя Николая II. Думаю о тебе с тревогой. Однако, Татьяна или Наталья, все равно откликнись».

Далее в письме отец Теофил Скальский сделал ей упреки насчет «белградского скандала» и интимных отношений с доктором Красовским.

Наталья спросила его преосвященство – нужно ли ей отвечать на это письмо? Митрополит на это ей сказал:

– Привыкни, мое дитя, к тому, чтобы поддерживать как можно лучшие отношения со всеми, кто считает тебя настоящей Татьяной Романовой. Я продиктую тебе ответ.

Она спросила митрополита:

– Почему отец Теофил, знающий всю правду обо мне, пишет в таком тоне, как будто сомневается в том, что я ему когда-то сказала, – о намерении совершить монашеский подвиг под именем Татьяны Романовой?

Митрополит, подумав немного, ответил:

– Очевидно, теперь отцу Теофилу Скальскому почему-то удобнее сомневаться в убийстве Татьяны Романовой, а одновременно неудобно верить в искренность твоей исповеди. Одним словом, он хочет заблуждаться, а нам этого только и нужно.

Исполняя требование его преосвященства, Наталья в его присутствии написала отцу Теофилу письмо, в котором указывала, что не считает себя виновной в «белградском скандале», так как в Югославию поехала только затем, чтобы там отдохнуть после утомившей ее жизни в монастыре Святых Даров. Поведение доктора Красовского в этом письме назвала благородным. Письмо подписала, исполняя требование митрополита, именем Татьяны Романовой.

При прощании его преосвященство высказал сожаление, что она осталась в Галиции, и посоветовал, когда придут русские войска, не говорить с ними совершенно, а в случае какой-нибудь опасности искать помощь и поддержку в партии Бандеры.

Выехала она из Львова с тяжелым сердцем, слишком ей было горько как русской слышать такие советы от своего высшего духовного настоятеля. Вернулась она в монастырь с трудом, так как поезда шли с большим опозданием.

Ехать на лошадях было еще опаснее, так как осмелевшие нацисты нападали и грабили на дорогах Галиции даже днем. Долго мучаясь и ужасно устав, она все-таки добралась до монастыря. Как всегда, Наталья привезла с собой рукописи митрополита для перевода на русский язык.

В монастыре царила настоящая паника. Ждали русских.

В конце сентября 1944 года из Львова пришла страшная весть: заболел воспалением легких митрополит Андрей Шептицкий. Две монахини-васильянки, посетившие дворец Святого Юра, рассказывали, что митрополит совсем плохой, от болезни можно ждать самого наихудшего исхода. Услышав это неприятное известие, Наталья перекрестилась и поспешила к матушке игуменье. Целуя ей руку, инокиня расплакалась и взволнованным голосом попросила у нее лошадей до Львова, так как ей обязательно надо повидаться с митрополитом. Игуменья тут же дала команду готовить лошадей и предложила ей в провожатые сестру Наталью, за что она сердечно поблагодарила матушку.

1 октября Наталья с сестрой Ириной на лошадях отправились в путь. До Львова они добирались целых трое суток. На горных и лесных дорогах их останавливали как бандеровцы, так и советские солдаты, грозя конфисковать лошадей. Инокиня со слезами в глазах умоляла, упрашивала непреклонных, на вид злых людей, и они, к удивлению сестры Ирины, пропускали их и так потихоньку, с препятствиями и частыми остановками, продвигались они к Львову.

Ну, вот, наконец, и дворец Святого Юра. Монахинь он встретил каким-то тяжелым, гнетуще-траурным настроением. Все его обитатели ждали не сегодня завтра кончины митрополита, о чем им уже не раз твердили доктора. Здесь уже находился, назначенный Римом, наследник Шептицкого – Иосиф Слипый, который не любил его преосвященство, и дворец Святого Юра. При митрополите Шептицком он не посещал дворец и ни в какие дела не вмешивался, хотя на это имел право как наследник церковного трона.

Митрополит, когда ему доложили о приезде инокини из монастыря Святого Василия, приказал тут же пропустить ее к нему. Как только его преосвященство увидел Наталью, на его бледном лице появилась слабая улыбка, он с трудом поднял распростертые руки, готовый обнять ее, чувствовалось, что митрополит очень рад появлению этой женщины. А она глядела на Шептицкого, такого недавно еще деятельного человека, и не могла узнать его. Это был живой труп, так он изменился. Однако, несмотря на слабость, он расспросил ее о жизни монастыря и кознях матушки Моники. Митрополит внимательно слушал ее, задавая иногда вопросы. Потом взял в свою холодную ладонь ее руку и слабым, еле слышным голосом произнес: