Валерий Сафонов – Монашка (страница 66)
Она плюхнулась на табурет и, обхватив руками голову, застонала, а затем горько заплакала. Бедная «Монашка» вспомнила своего полковника.
Потянулись томительно длинные дни и леденящие холодные ночи, ведь у нее не было никаких теплых вещей, больше всего ее донимало ночью гробовое молчание в камере и нескончаемая мышиная возня и писк у нее под кроватью. Временами она вспрыгивала на кровать, топала по ней ногами, но мыши были заняты своими делами и не обращали никакого внимания на нее.
И еще она начала почему-то стремительно худеть. Землистый цвет лица даже как-то отметил на допросе Влодзимирский. Он допрашивал тогда ее ночью, начал в полпервого, а закончил в начале четвертого. И уже в конце допроса сказал, что ему совсем не нравится землистый цвет лица и ее истощенность. Он пообещал что-нибудь подумать об ее усиленном питании.
Нужно отметить, что Меньшова чувствовала себя как-то спокойнее на допросах у этого светловолосого и голубоглазого красавца. Он не пугал ее всевышними карами и не кричал на нее. Допросы протекали в форме беседы. Она отметила у него на правой руке флотскую романтическую татуировку – якорь, сердце и меч. Эта татуировка осталась у него напоминанием о молодости, о времени, когда он работал боцманом-рулевым в Севастопольском военном порту.
Она решила пожаловаться Льву Емельяновичу, что ночью в камере сильно страдает от холода, ее привезли с дачи и она с собой не взяла никаких теплых вещей. Следователь пообещал разобраться с этим. И нужно отметить, что он сдержал свое слово. 7 июля 1945 года старшина Г.Ф. Морозов посетил заключенную № 83 и передал ей сверток с вещами, который собирала, по-видимому, сестра Ирина Данилович. В него она положила и зеркальце. Однако по тюремным правилам передавать заключенным зеркала категорически было запрещено. Поэтому его вернули лейтенанту Смирнову, который привез этот сверток.
В нем находились дамские ботинки, костюм шерстяной, два платья, рейтузы байковые и гетры шерстяные, несколько платков, в том числе и носовых, чулки и носки, два куска туалетного мыла, зубная щетка и зубной порошок. С этого времени ей стало как-то легче на душе, она с вечера натягивала на себя все самое теплое и почти сразу засыпала, не слыша уже и мышиную возню в камере.
В этот же день заключенной № 83 передали одну столовую и чайную ложки, две глубокие тарелки и фарфоровую кружку. При этом персоналу тюрьмы было указано, чтобы эти предметы после мытья возвращались в камеру.
Прошло не так много времени, и к начальнику внутренней тюрьмы полковнику А.Н. Миронову из секретариата следственной части по особо важным делам НКГБ СССР поступила служебная записка с довольно богатым продуктовым набором:
1. Хлеба белого – 12 кг.
2. Икры – 750 гр.
3. Баранины – 1500 гр.
4. Масла сливочного – 600 гр.
5. Сахара – 600 гр.
6. Чая – 100 гр.
7. Печенья – 1500 гр.
8. Крупы гречневой – 1500 гр.
9. Риса – 1500 гр.
10. Сгущенного молока 3 банки.
Начальник секретариата майор Хомич просил А.Н. Миронова дать указание организовать дополнительное питание арестованной № 83.
Глава VIII
Расстрел и захоронение царской семьи
12 июля 1918 года президиум Уральского областного совета обсуждал вопрос о царской семье. В связи с тяжелым положением на фронте суд над Романовым, естественно, отпадал. Переводить куда-нибудь царскую семью, – по мнению членов президиума совета, – было небезопасно, так как вокруг Екатеринбурга уже бродили отряды белых. Военное командование в своем докладе утверждало, что положение Екатеринбурга чрезвычайно тяжелое.
Президиум Уральского областного совета, учитывая нависшую опасность над столицей Урала Екатеринбургом и «в виду возможности того, что коронованному палачу удастся избежать народного суда, выполняя волю революции», единогласно постановил расстрелять Николая Романова и всех членов его семьи. Расстрел и уничтожение трупов президиум совета возложил на охрану дома Ипатьева и некоторых рабочих-коммунистов. Хотя в эти дни телеграфная связь между Москвой и Екатеринбургом работала исправно, руководители совета о своем решении Москву не уведомили и санкцию на расстрел Романовых не просили. Они предчувствовали, что Центр вряд ли одобрит их действия, поэтому решили сначала исполнить свое постановление, а затем поставить высших руководителей страны в известность о расстреле Романовых как о свершившемся факте. Мол, дело сделано. Кто будет искать в такой кутерьме виноватых. При этом они считали, что привели лишь давно висевший над «кровавым палачом» акт возмездия ради революции и во имя революции. Давно нужно было это сделать. Ведь царь – символ зарождающегося Белого движения представлял опасность для революции, красного Урала и всей молодой Республики Советов. И мы – члены Уральского совета, ликвидировали, развязали, наконец, этот гордиев узел. Правда, без суда. Но время-то революционное. До судебной ли казуистики. Революция все спишет. Подумаешь, каких-то с десяток людей… царских кровей… Сколько погибло из-за этого палача революционеров? Тысячи. Это месть пролетариата. Пролетариат пощады не знает. Пусть попробует опровергнет кто-нибудь эту истину.
В тот же день, 12 июля 1918 года состоялась встреча военного комиссара Урала, члена президиума Исполкома Уральского областного совета Ф.И. Голощекина и коменданта дома особого назначения, члена коллегии Уральской областной ЧК Я.М. Юровского.
В беседе Голощекин рассказал Юровскому о тяжелом положении на фронте и намеченной эвакуации г. Екатеринбурга. Сказал, что нужно в связи с этим готовиться и к ликвидации Николая II. По его словам, дело это нужно провести надежным товарищами быстро и бесшумно. Голощекин предложил «проделать это прямо в постелях, когда они спят». Юровский военному комиссару заявил, что предложенный им вариант является «неудобным», они сами подумают, как им получше сделать «это» и подготовиться к этой важной акции.
На следующий день председатель Уральского совета пригласил к себе военного комиссара Верх-Исетского совета П.З. Ермакова. Белобородов был в дружеских отношениях с Ермаковым еще с 1905 года, когда они совсем молодыми принимали участие в боях с царскими войсками. Ермаков был профессиональным революционером. В январе 1906 года вступил в партию большевиков, был судим царским судом на три года тюремного заключения.
Являясь военным комиссаром Верх-Исетского совета и командиром крупного красногвардейского отряда Ермаков не раз бывал в доме Ипатьева. Его возмущала та обстановка, которая царила среди охранников царской семьи. Он дважды писал рапорты на имя Белобородова, в которых приводил примеры воровства и пьянства среди охраны, сообщал о грубых нарушениях ими правил несения службы, указывал на разглашение сведений об условиях содержания под стражей членов царской семьи, требовал ограничить, а то и вовсе запретить посещение дома Ипатьева монахиням Тихвинского монастыря и священнослужителям Верхне-Вознесенского собора. В рапортах Ермаков подчеркивал, что такая ненормальная обстановка в доме особого назначения может привести к большим чрезвычайным происшествиям, например побегу самого Николая II или кого-нибудь из членов его семьи.
Белобородов благодарил бдительного военкома и обещал принять меры к устранению отмеченных им и другими товарищами недостатков в охране дома особого назначения, что и было впоследствии сделано.
13 июля в кабинете у Белобородова находились Ермаков и Юровский. Председатель совета налил им из пузатого, немного помятого чайника в стаканы крепкого чая, подвинул тарелку с большими кусками колотого сахара и сказал:
– Ты, Петр Захарович, конечно, в курсе того, как прут на Екатеринбург чехи. Город придется оставить. Жаль, но ничего поделать мы не можем. Силенок его защитить у нас нет. Я думаю, через неделю, а то и раньше Екатеринбург мы сдадим. Военные вообще давали нам еще меньше времени, но мы на заводах подняли рабочих, создали из них несколько дружин и бросили на фронт. Наступление чехов большой кровью пока приостановлено, но ненадолго.
Отхлебывая горячий чай, Ермаков внимательно слушал Белобородова, а сумрачный Юровский сидел, опустив голову, и думал:
– Куда? Куда девать его многочисленную семью? Враг их не оставит в покое.
А председатель Уральского совета продолжал:
– Вчера заседал президиум нашего областного совета, который обсудил судьбу царской семьи. Суд над Николаем II организовать мы, к сожалению, уже не можем. Времени нет. Перевозить их всех в какой-нибудь город опасно. Вокруг Екатеринбурга уже бродят и шныряют белогвардейские шайки. Того и гляди рванутся освобождать Романовых. В руках белых царь явится таким символом, что революции тяжко придется. Очень тяжко. Поэтому оставить в живых царя ни в коем случае нельзя. Учитывая это, президиум единогласно решил…
Белобородов взглянул на Ермакова, лицо военного комиссара было непроницаемым, словно изваянным из камня. Хранить свои мысли Ермаков умел. Председатель подлил в стакан чай, а затем жестким приказным тоном произнес:
– Решили мы Николая II и его семью расстрелять. Этого требует народ. Этого требуют интересы революции. Я считаю, что наказание палачу России мы вынесли справедливое.
Ермаков резко встал с кресла, подтянулся и отчеканил: