Валерий Сафонов – Монашка (страница 54)

В случае бегства или похищения бывшего царя или кого-либо из лиц, находящихся вместе с ним под стражей, комендант всецело несет за это ответственность.

«Находящийся в доме караул исполняет беспрекословно все приказания коменданта, относящиеся к установлению определенного режима. Приказания коменданта по караулу отдаются через караульного начальника в устной или письменной форме по усмотрению коменданта.

Ответственность за содержание под стражей царя перед Советом Народных Комиссаров несет областной совет. Постановлением облсовета наблюдение за заключением царя передано Президиуму и проводится им через председателя, поэтому комендант исполняет только те приказания, которые исходят от председателя. Комендант должен знать председателя облсовета в лицо, а на случай передачи письменных приказаний должен знать подпись председателя, а также и подписи членов Президиума и иметь оттиск специальной печати областного совета на случай проверок».

В инструкции имелся пункт под названием «Обращение с заключенными», в котором коменданту предписывалось:

«В обращении с заключенными комендант должен быть, безусловно, вежливым.

Разговоры с заключенными могут быть только следующего содержания:

1. Принятие от них всевозможных устных заявлений;

2. Объявления им приказаний областного совета;

3. Разъяснения, которые они попросят по поводу режима;

4. О доставке провизии, кушаний и необходимых предметов;

5. Об оказании медицинской помощи.

Никакие разговоры на общеполитические темы с кем бы то ни было из заключенных не допускаются.

Комендант строго следит, чтобы конвойные не позволяли себе, безусловно, никаких замечаний по адресу заключенных в их присутствии.

Заключенные не имеют права говорить с конвойными. Если такие попытки с их стороны будут делаться, конвойный должен отвечать, что разговаривать не разрешается.

Примечание: Со своей стороны, конвойные не имеют права заводить разговоры с заключенными».

Далее в инструкции регламентировался порядок пропуска к заключенным посторонних лиц. Указывалось, что никакие свидания посторонних с заключенными не допускаются. Однако дальше шло пояснение, что если все-таки свидание разрешается, то на это должно быть соответствующее письмо за подписью члена президиума областного совета. При этом член президиума, разрешивший свидание, должен подтвердить об этом лично или по телефону коменданту.

В письме на имя коменданта сообщалось о продолжительности свидания. По инструкции он должен был присутствовать при свидании и внимательно следить за тем, чтобы заключенным царской фамилии ничего не передавалось. Если такую попытку он заметит, то тут же мог прекращать свидание. Инструкция требовала, чтобы разговор с заключенными велся на том языке, который понимал комендант. В случае нарушения этого требования он имел право прекратить свидание.

Согласно инструкции, заключенным разрешались ежедневные прогулки на срок, указываемый областным советом. Как правило, прогулки длились 30—40 минут. Перед тем, как вывести заключенных на прогулку, комендант приказывал усилить караул, для чего во все углы прогульного двора и на балконе расставлялись вооруженные постовые. При этом от коменданта требовалось, чтобы прогулки в одно и то же время не назначались. Время прогулок колебалось от 12 до 16 часов.

Не осталась без внимания и переписка царской семьи. В инструкции говорилось: «Вся переписка, которая ведется заключенными, просматривается лицом, специально уполномоченным на это президиумом областного совета». Этим лицом являлся сам председатель Уральского совета Белобородов. Вся исходящая почта царской семьи, как то письма и телеграммы, передавалась коменданту, а тот отправлял ее уполномоченному лицу, на которое возлагается просмотр переписки, то есть Белобородову. Такую же цензурную процедуру проходила и вся входящая почта на имя Романовых. Коменданту вменялась слежка за всеми охранниками дома особого назначения, чтобы царская фамилия не смогла использовать их для отправки своей корреспонденции. Он обязан был предупреждать арестованных, что если такие «попытки будут обнаружены и доказаны – они лишаются права переписки». Письма могли вестись только на русском, французском и немецком языках.

Итак, 30 апреля на станции Екатеринбург-Товарная Яковлев передал председателю Уральского совета Белобородову, его заместителю Дидковскому, военному комиссару Урала Голощекину и комиссару дома особого назначения Авдееву: Николая Романова, Александру Федоровну и княжну Марию.

Председатель Уральского совета подтянулся, напыжился и громким голосом приказал своим красноармейцам посадить царствующих особ в закрытый автомобиль, рядом с шофером машины П.Т. Самохваловым уселся Дидковский. Во второй машине, которой управлял шофер Полузадов, располагались Белобородов, Голощекин и Авдеев. Съежившись, в ней пристроились гоф-маршал князь Долгоруков и комнатная девушка А.С. Демидова. Голощекин приготовил для конвоирования Романовых грузовик с красноармейцами, но тот где-то затерялся на станции, и они ехали без конвоя через весь город к дому Ипатьева.

После довольно долгой езды по разбитым городским улицам машина с царем по знаку Дидковского остановилась у обнесенного дощатым забором белого дома. Тут же рядом с ней притормозил другой автомобиль. Из машин лихо выпрыгнули руководители Уральского совета, а затем, не торопясь появился Николай II. Он помог вылезти из кабины Александре Федоровне и подал руку Марии, но та отказалась от помощи отца. Она легко выпорхнула из машины, чему-то улыбнулась и быстро заговорила с матерью. На них с разных концов Вознесенского проспекта с любопытством глазели отдельные группки городских обывателей, нервно выяснявших между собой личности прибывших. Голощекин бросил злой взгляд на медленно приближающихся к дому Ипатьева людей и сердито закричал:

– Чрезвычайка, вы куда смотрите?

Из парадного подъезда выскочили несколько дюжих молодцов в кожаных куртках. Послышался чей-то громкий крик:

– Разойдись… мать твою…

Защелкали затворы винтовок, и народ в панике рванул в открытые калитки, заскрежетали двери, загрохотали засовы и на пустынной улице восстановилась тишина. Николай II, о чем-то задумавшись, смотрел на дом Ипатьева.

Тут к нему подошел Голощекин и сказал:

– Гражданин Романов, вы можете войти в дом.

Император замешкался, а военный комиссар повторил:

– Входите… Входите…

Через парадный вход царь шагнул в дом Ипатьева. За ним медленно пошли Александра Федоровна и Мария. Конечно, никто из них и не подозревал, что этот ипатьевский особняк станет для них последним убежищем, последней пристанью для всей их романовской династии. По иронии судьбы их восхождение на престол началось в монастыре, тоже носившем название Ипатьевского, это было чуть более трехсот лет тому назад при избрании представителями Земского собора их далекого предка Михаила Федоровича Романова на царство.

Затем в дом проследовали доктор Боткин и слуги. Когда очередь дошла до князя Долгорукова, Голощекин попросил назвать себя. Василий Александрович выполнил просьбу военного комиссара Урала. Тот строго оглядел гофмаршала с головы до ног и громко сказал:

– А вас, князь, мы решили арестовать и отправить в тюрьму.

Долгоруков удивленно смотрел на строгого комиссара и чуть ли не заикаясь произнес:

– На каких основаниях? Какие обвинения вы мне предъявляете?

Входя с Белобородовым в дом Ипатьева, Голощекин бросил:

– Мы решили арестовать вас в целях охраны общественной безопасности… с соответствующим постановлением вы будете ознакомлены в тюрьме.

Упавший духом Долгоруков пытался рассказать что-то о своих многочисленных болезнях, старушке-матери, но никто его уже не слушал. Тут к нему подошли два вооруженных красноармейца и увели к автомобилю шофера Полузадова. Вскоре он был уже в тюрьме.

А по тюремным камерам пронесся слух, что в тюрьму доставлен какой-то великий князь, некоторые из арестантов называли самого Михаила Александровича. В действительности, как рассказывал сидевший в этой тюрьме князь Георгий Евгеньевич Львов, это был Долгоруков. Впервые он увидел его в день прибытия, то есть 30 апреля, около 12 часов дня. Затем не раз встречался с приближенным Николая II на прогулках и во время работ в тюремном огороде.

Князь был страшно потрясен своим арестом. Особенно переживал Долгоруков за судьбу отобранных у него при аресте 87 тысячах рублей царских денег. Больше всего его волновал вопрос: «Как?.. Как он отчитается перед Николаем II за эти деньги?..» Правда, ему выдали коротенькую расписку, но составлена она была так безграмотно, что ничего из нее нельзя было понять. Из тюрьмы Долгоруков неоднократно писал письма руководителям Урала, в которых просил освободить его и перевести к царю, в дом Ипатьева.

Так, 4 мая 1918 года, обращаясь к председателю Уральского совета Белобородову, он писал:

«Господин Председатель!

30 апреля я был препровожден в тюрьму № 2 без всяких объяснений. 3 мая за вашей подписью получил уведомление, что арестован на основании общественной безопасности. Из этого я не могу понять свою вину. Но допустим, что меня опасаются, хотя я никогда и даже в прежнее время был далек от политики. Я человек больной, у меня наступила почечная колика, страдаю ужасно, весь организм расстроен. Не найдете ли вы возможность перевести меня в дом на верх Вознесенской улицы, чтобы я мог бы пользоваться советами доктора Боткина и вместе с тем был бы под наблюдением охраны. Был бы чрезвычайно вам признателен. Во имя человеколюбия не откажите это исполнить. Когда поправлюсь, буду проситься поехать к больной матери.