Валерий Сафонов – Монашка (страница 55)
Из всех писаний князя Долгорукова ничего не выходило, но он не сдавался и брался опять за бумагу. Ему так хотелось оказаться там, в доме Ипатьева. Князь всегда был верным подданным своего государя и остался верен ему в это самое тяжелое время. Он готов был разделить с ним его судьбу. Да, им всем вместе было бы легче переносить обрушившиеся на них невзгоды. В тюрьме он ни на минуту не забывал царскую семью. В беседах с Львовым и рядом других арестантов тюрьмы № 2 князь пытался найти пути воздействия на власти большевиков, чтобы как-то улучшить их положение.
В то время в Екатеринбурге находился консул Великобритании господин Престон. Долгоруков решил действовать через него, благо связь с волей у них была налажена.
Тюрьму № 2, по-старому ее называли земской, регулярно посещала мужественная и смелая женщина, жена Голицына, которая снабжала ее арестантов как продовольствием, так и газетами. Газеты использовались для связи с волей. Делалось это так. Под нужными буквами карандашом ставились еле-еле заметные точки. Получив от охраны тюрьмы газеты назад, Голицына дома обрабатывала буквы с точками и получала информацию о положении в тюрьме.
Однажды охранники ей вернули кипу старых газет, в одной из которых ей предлагалось от имени князя Долгорукова обратиться к находившемуся в Екатеринбурге консулу Великобритании господину Престону и сообщить тому о необыкновенно тяжелом положении царской семьи в большевистской неволе и попросить его сделать через дипломатические и иные возможности что-нибудь для улучшения положения Романовых.
Голицына посетила Престона и от имени князя Долгорукова все рассказала консулу. Что предпринял консул Великобритании по просьбе князя Долгорукова, неизвестно. Однако точно известно, что никакого улучшения для царской семьи в доме Ипатьева не наступило.
Приехавшие Романовы еще не успели расположиться на выделенном им втором этаже, как к ним явился заместитель председателя Уральского совета Дидковский и объявил, что по решению властей они все должны быть подвергнуты обыску. Авдеев тут же выхватил сумку-ридикюль из рук Александры Федоровны и начал с каким-то остервенением рыться среди флаконов и флакончиков, тюбиков и всевозможных баночек. Не одну диковинную вещицу он положил уже в свои бездонные карманы. Николай II с горечью смотрел на копавшегося в личных вещах императрицы Авдеева. Наконец, он не выдержал хамского к ним отношения и с осуждением произнес:
– До сего времени я имел дело только с честными и порядочными людьми.
Дидковский усмехнулся и ответил:
– Не забывайтесь, гражданин Романов, вы находитесь под арестом и следствием.
Царь хотел еще сказать что-то Дидковскому, но супруга попросила его успокоиться. Они улыбнулись друг другу, уселись рядом с Марией на стулья. Так и просидели несколько часов, пока заместитель председателя Уральского совета и его команда перетряхивали их вещи.
С этого времени режим содержания царской семьи по приказу властей Центра резко ужесточился. 3 мая 1918 года в 23 часа 50 минут Свердлов телеграфировал:
Белобородов не заставил Кремль ждать с ответом. На следующий день он телеграфировал:
Прошло всего несколько дней после прибытия Николая II, Александры Федоровны и великой княжны Марии Николаевны, а по городу уже ползли слухи о нахождении в доме Ипатьева узников новой власти. Сюда поглядеть на окруженный новым забором дом стекалось много городского люда.
Услышал о нахождении в Екатеринбурге царской семьи Александр Густавович Слефогт, слушатель бывшей Николаевской военной академии, переведенной из Петрограда в марте 1918 года в столицу Урала. Слефогт, участник Первой мировой войны, неоднократно раненный, с августа 1915 до августа 1916 года лечился в Царскосельском госпитале № 3, в котором сестрой милосердия являлась императрица Александра Федоровна.
И вот этот прожженный вояка, услышав о нахождении в Екатеринбурге царя с царицей, решил поздравить ее и его с праздником в первый день Пасхи. Он явился в Екатеринбургскую чека и попросил пропуск для получения свидания с бывшей императрицей.
Чекисты его встретили с удивлением и вначале не поняли, что просит слушатель академии. Поняв, они тут же арестовали его и начали требовать признаний, состоит ли он в переписке с Александрой Федоровной. На допросе он показал, что ни в какой переписке с бывшей императрицей не состоял и состоять не намерен.
Что стало с А.Г. Слефогтом, из документов не видно, но совершенно ясно, что свидание ему предоставлено не было.
Уже в первых своих письмах в Тобольск Александра Федоровна и великая княжна Мария писали, что в Екатеринбурге им живется очень плохо: грубо ведет с ними охрана, спят они все вместе с прислугой, пищу получают из какой-то столовой, иногда, правда, Седнев готовит к обеду макароны или кашу.
В одном из своих документов Белобородов указывал, что на каждого «арестанта» дома Ипатьева выдавалось 500 рублей, поэтому для них был резко сокращен «порцион».
Седнев, рассказывая в тюрьме бывшему председателю Временного правительства князю Львову об этом периоде жизни Романовых в Екатеринбурге, удивлялся «императрице, как она была жива, питаясь исключительно одними макаронами».
Особенно страдали узники дома особого назначения из-за непродолжительных прогулок, по некоторым данным, вначале давался целый час, затем всего 20 минут, а потом власти сократили и это время и довели время прогулок до 5 минут. Больше всего доводило Романовых то, что во время прогулок высокий двойной забор не позволял им видеть ничего, «кроме кусочка неба».
В начале мая 1918 года Уральский совет принял решение о перевозке в Екатеринбург оставшихся в Тобольске членов царской фамилии. Общее руководство перевозкой было возложено на С.В. Мрачковского, а непосредственно перевозить цесаревича Алексея и великих княжон поручили матросу Хохрякову, который находился в Тобольске.
4 мая между Белобородовым и председателем отрядного комитета отряда особого назначения Матвеевым состоялись об этом переговоры по прямому проводу. А два дня спустя Мрачковским в Тобольске было подготовлено такое письмо:
В этот же день Хохрякову было подготовлено удостоверение, в котором говорилось: