Валерий Рябинин – Последний выбор князя Василько (страница 9)

Осенью 1217 года князь Константин взял сына на первую настоящую охоту. Не зайцев гонять собаками – на кабана.

Лес стоял золотой, под ногами шуршала листва. Загонщики с рогатинами прочесывали чащу, гончие заливались лаем.

– Держись рядом, – велел отец. – Кабан – зверь опасный. Одним ударом клыков коня распорет.

Василько сжимал в руках легкую рогатину. Сердце колотилось – страшно и радостно одновременно.

Вдруг впереди треснули кусты. Огромный вепрь выскочил на поляну. Щетина дыбом, глазки красные, клыки желтые.

Дружинники ударили копьями. Кабан взревел, метнулся в сторону. Одно копье сломалось, второе застряло в боку.

– Добей! – крикнул Ратибор Васильку. – Твоя добыча!

Княжич соскочил с коня, подбежал к раненому зверю. Кабан хрипел, из раны текла кровь. Смотрел на мальчика мутными глазами.

Рука с кинжалом дрогнула. Жалко стало – зверь уже не опасен, зачем убивать?

– Что встал? – Ратибор подошел сзади. – Бей!

– Жалко его…

– Жалко? – Воин покачал головой. – Гляди – он мучается. Рана смертельная, но умирать будет долго. Милосердие воина – быстрая смерть, чтоб не мучился. Понял?

Василько кивнул. Поднял кинжал, ударил в шею, где Ратибор показал. Кабан дернулся и затих.

– Хорошо, – только и сказал Ратибор. – Теперь ты знаешь, каково это.

Но Василько не радовался.

Смотрел на мертвого зверя и думал: вот она, смерть. Быстрая, милосердная. Но все равно – смерть.

Утро после княжеского сбора выдалось серым. Декабрьское солнце едва пробивалось сквозь низкие тучи, а во дворе ростовского терема царила странная суета – не праздничная, а тревожная, как перед грозой.

Василько стоял у крыльца, наблюдая, как слуги сносят остатки вчерашнего пира. Разбирали шатры для гостей, грузили на возы сундуки с дарами, выводили коней. Пахло дымом от потухших жаровен, прелой соломой, конским потом.

– Стой тут, – велел отец. – Дядя Юрий хочет с тобой поговорить.

И отошел, не объяснив. Лицо у князя Константина было усталое, под глазами – темные круги. Всю ночь не спал, принимал гонцов.

Снег под ногами – не белый, а серый, подтаявший. Ветер гонит по двору мусор – обрывки ткани, солому. И вдруг – звук, резкий, пронзительный. Крик птицы. Но не вороний карк – что-то чужое, дикое.

– А вот и ты, племянник!

Князь Юрий вышел из гридницы в окружении бояр. Шуба соболья распахнута, на груди – золотая цепь. Улыбается широко, но глаза холодные, внимательные.

За ним – сокольничий в кожаном кафтане. На руке, затянутой в толстую рукавицу, сидит птица. Белая, с темными крапинами. Голова в кожаном клобучке, на лапах – алые ремешки с серебряными бубенцами.

– Подрос ты, Василько. Смотри-ка – не всякий княжич в девять лет на кабана ходит. Достойный был удар. Слышал я.

Константин стоял чуть поодаль, в тени. Руки сцеплены за спиной, лицо непроницаемое. Молчит.

– Иди сюда, – Юрий поманил пальцем. – Не бойся.

Василько подошел. Вблизи птица казалась еще больше. Крылья сложены плотно, но чувствовалась сила – вот распахнутся, и не удержишь.

– Знаешь, что это за птица?

– Кречет, – выдохнул княжич.

– Правильно. Царь-птица. Из северных земель, с Белого моря. Тамошние охотники два месяца ловили, еле живого довезли. – Юрий кивнул сокольничему. – Давай.

Сокольничий осторожно пересадил птицу на руку Василька. Тот едва не вскрикнул – когти вцепились в рукав, пробили сукно. Тяжелая! И горячая – сквозь перья чувствуется жар птичьего тела.

– Держи крепче, но не дави, – подсказал сокольничий. – И не дергайся. Они нервность чуют.

Кречет повернул голову в клобучке, словно разглядывая нового хозяина. Потом встряхнулся, расправил слегка крылья. Бубенцы зазвенели.

– Он слушается, – негромко сказал Юрий, глядя на племянника в упор, – только если чувствует силу. Не грубость – силу. Понимаешь разницу?

Василько кивнул, хотя не очень понимал.

– С виду молчит, а внутри – буря. Сорвется с руки – не догонишь. Но если приручишь… – Юрий сделал паузу. – Лучшего охотника не найти.

Константин чуть сдвинулся, и солнечный луч, пробившийся сквозь тучи, осветил его лицо. Челюсть напряжена, взгляд – как лед на Неро.

Юрий шагнул ближе, положил тяжелую ладонь на плечо Василька:

– Князь должен уметь держать в руках не только меч. Но и то, что может улететь.

Слова повисли в морозном воздухе. Василько почувствовал, как что-то изменилось – будто невидимая трещина прошла по двору. Ратибор, стоявший у коновязи, медленно покачал головой. Боярин Творимирич отвернулся, сплюнул в снег.

А отец… Отец вдруг развернулся и пошел к конюшне, бросив через плечо:

– Отведи птицу к сокольничим, сын. Пусть научат обращаться.

Голос ровный, но Василько знал – так отец говорит, когда очень зол.

Юрий усмехнулся:

– Иди, племянник. Дар не отвергают.

В сокольничьей избе пахло пером, сырым мясом, дегтем. На жердях сидели другие ловчие птицы – ястребы, соколы. Но кречет – особый. Для него приготовили отдельную жердь, обитую бархатом.

– Имя ему дашь? – спросил старый сокольничий, помогая снять клобучок.

Птица открыла глаза – желтые, немигающие. Смотрела на Василька, не отводя взгляда.

– Ярый, – сказал княжич. – За гордый нрав.

– Хорошее имя. К весне облетаешь – лучшего помощника не найдешь. Только знай: кречет – не слуга. Он сам выбирает, с кем ему быть.

Пока объясняли, как кормить, как держать, как приучать к руке, во двор начал падать снег. Крупный, мокрый. Сквозь открытую дверь Василько видел – отец и дядя Юрий стоят друг напротив друга. Молчат. Только снег падает между ними, как белая стена.

– …и никогда не снимай клобучок при чужих, – продолжал сокольничий. – Кречет должен видеть только хозяина. Иначе улетит к тому, кто сильнее.

Василько кивнул, но думал о другом. О словах дяди: «то, что может улететь». О молчании отца. О том, как дрогнула рука у обычно твердого как скала Ратибора.

Что-то важное произошло сегодня. Что-то большее, чем просто дорогой подарок.

Ярый сидел на жерди, поводил головой. Потом вдруг издал крик – резкий, пронзительный. Другие птицы встрепенулись, забились на жердях.

А во дворе Юрий уже садился на коня. Обернулся напоследок, посмотрел на окно сокольничьей. Улыбнулся. И в этой улыбке было что-то хищное – как у кречета перед броском.

Константин стоял неподвижно, пока брат не скрылся за воротами. Потом медленно пошел к терему. Снег уже засыпал его следы.

Василько прижался лбом к холодному стеклу. На руке все еще горели следы от когтей. Первые метки взрослой жизни.

– Он твой теперь, княжич, – тихо сказал сокольничий. – Береги. Такие птицы раз в жизни достаются.

Но Василько думал не о птице. А о том, что дядя Юрий смотрел не на кречета. На него смотрел. Оценивал. Примерял.

Как охотник – будущую добычу.

Зима 1218 года началась тревожно. Князь Константин все чаще прихварывал, подолгу лежал, принимал бояр в опочивальне. Лекари качали головами – сердце слабое, водянка, долго ли протянет.

Василько не отходил от отца. Читал ему Псалтырь, рассказывал о своих занятиях с Ратибором, показывал, как Ярый научился приносить добычу.

– Славный кречет, – слабо улыбался князь. – Дядю благодарил?