Валерий Радугин – Государева грамота (страница 2)

— Зачем?

— Дело к нему срочное.

— Я знаю где он. Отведу тебя.

Через час бешеной скачки мы вошли в Тобольск. Григорий привел меня в стрелецкую слободу. Остановились у дома:

— Вот тут твой Данила Чернов живет.

Мы зашил в дом. Там, у печки, сидел широкоплечий старик с сединой в бороде. Это был самый Данила Чернов, о котором говорил отец. Григорий с порога сказал:

— Здорово, батя! Человек до тебя.

Данила Иванович поднялся, оглядел меня с ног до головы и спросил:

— Кто таков?

— Никита Зотова. Сын Матвея Зотова. Друга вашего. У меня записка для вас.

Данила посмотрел на мое лицо и сказал:

— Сын Матвея Степановича? Похож.

Данила Иванович прочитал записку и сказал:

— Дело серьезное. Садись к огню, Никита.

Глава 6. Дома у Черновых

Я присел к печке, чувствуя, как дрожат руки. Данила Иванович сказал серьезно:

—Теперь слушай. До Тюмени нам ходу три дня, и Гордеев за это время всю Сибирь на дыбы поднимет. Пакет твой, парень, — это ключ от плахи для купца. И он сделает всё, чтобы этот ключ до Москвы не доехал. Я тебя вывезу из Тобольска

Данила Иванович и Григорий вышли во двор. Они запрягли повозку. На повозку навалили сна. Я вышел и сел на повозку. Данила Иванович бросил коротко.

— Прячься в сено, парень, Гордеев уже разослал своих псов по всем выездам.

Мы не успели проехать и версты от ворот, как путь нам преградили трое. С виду обычные мужики в зипунах, но глаза у них были волчьи, а из-под полы виднелись рукояти бердышей.

Один вышел вперед вкрадчиво спросил:

— Куда путь держите, служивые?

Данила Иванович спокойно:

— Государство дело справляем.

— По какому?

Данила Иванович положил руку на саблю.

— Прочь с дороги, пока воеводе не пожаловался.

Мужик оскалился:

— Воевода далеко, а Гордеев близко.

Он кинулся первым, блеснув ножом, но Данила был быстрее. Конь взвился на дыбы, стрелец рубанул сплеча, и я впервые увидел, как быстро обрывается человеческая жизнь. Григорий выстрелил из пищали. Мы прорвались, но вдогонку нам уже летел свист. Погоня началась.

Глава 7. Прощание

За две версты до Тюмени Данила Иванович резко осадил коня и спрыгнул на землю. Лицо его, обычно суровое, в свете луны казалось высеченным из камня. Он глухо бросил:

— Всё, Никита. Дальше не пойду.

У меня сердце упало.

— Как же так, дядя Данила? Ты же обещал тяте…

Данила Иванович перебил меня, положив тяжелую ладонь мне на плечо.

— Потому и не пойду, Пакет твой — дело великое, государственное. Но Матвея, отца твоего, я в лапах у Гордеева не брошу. Он меня из турецкого плена вынес, когда мы еще под Азовом стояли. Теперь мой черед его из рудника вынимать.

Он обернулся к Григорию, который всё это время молча держал под уздцы заводных коней.

— С тобой поедет Григорий. В стрельцы только по весне записан, но глаз верный и рука не дрогнет. С ним до Москвы пойдете. Гришка край знает, каждый лог, каждую заимку.

Григорий молча кивнул мне, поправив на плече тяжелую пищаль. В его глазах я не увидел страха — только спокойную решимость, какая бывает у людей, выросших в тайге. Голос Данилы стал стальным

— Слушай наказ, Григорий. Никиту береги пуще глаза своего. Пакет этот — жизнь ваша. Помните: Гордеев не успокоится. У него везде уши, везде подкупленные люди.

Данила обнял сына, потом коротко кивнул мне.

— С Богом, ребята. Встретимся, коли живы будем.

Он вскочил на коня и, не оборачиваясь, растворился в ночной тени, уходя обратно к рудникам. Мы остались вдвоем. Тишина сибирской ночи вдруг стала давящей. Степан тронул поводья

— Ну что, Никита? По коням. До рассвета надо верст двадцать отмахать, пока купец своих псов по следу не пустил.

Теперь назад пути не было. Впереди лежала Тюмень, седой Камень и бесконечные версты великого пути.

Глава 8. Шепот тайги

Тайга вокруг нас стояла хмурая, придавливая к земле тяжелыми лапами елей. Снег под копытами коней еще не сошел, превратившись в серую кашу, которая хлюпала и засасывала ноги. Мы ехали шагом уже четвертый час, прислушиваясь к каждому шороху. Гриша ехал впереди, его широкая спина в сером стрелецком кафтане была для меня единственным ориентиром. Он постоянно крутил головой, приглядываясь к сломанным веткам и следам на подтаявшем насте. Тишина стала совсем невыносимой. Я выдержал:

— Слышь, Гриша, А ежели отец твой не успеет?

Гриша не обернулся, только плечи его едва заметно дрогнули.

— Батя мой — тертый калач, Никита. Он еще под Азовом из таких переделок выходил, что тебе и не снилось. Он не просто стрелец, он пластун. В лесу его и леший не найдет, ежели батя того не захочет. Ты о своем отце думай. Пакет довезешь — вытащим мы их обоих. Гордеев тогда сам в кандалах на каторгу пойдет.

Я прижал руку к груди. Пакет был на месте, жесткий и холодный.

— А что в нем, знаешь? Тятя говорил — донесение. Но неужто за одну бумагу купец готов пол-Сибири на уши поставить?

Гриша придержал коня и дождался, пока я поравняюсь с ним. Лицо его было серьезным, не по годам взрослым.

— Бумага бумаге рознь, парень. Одно дело — недоимка по налогам. А другое — измена государю. Говорят, Гордеев не просто золото крадет. Он с заморскими людьми, с англичанами да голландцами, через Мангазею тайные дела ведет. Пушнину им сбывает, пушки покупает. Это уже не воровство, Никита. Это бунт против царя Алексея Михайловича. За такое на дыбу сразу, без суда.

У меня по спине пробежал холодок, и вовсе не от ветра.

— Значит, мы с тобой теперь не просто беглецы... Мы государственные гонцы?

Степка криво усмехнулся и поправил пищаль.

— Гонцы без грамоты и подорожной. Для любого патруля мы — тати ночные. Так что рот на замок, а уши — востро. Скоро Тура покажется, там Тюмень. Город торговый, людный. Там легче затеряться, но и нож в спину получить проще простого.

Глава 9. Тюменская мышеловка

К Тюмени мы вышли на закате третьего дня. Город встретил нас запахом дегтя, навоза и рыбы. Стены здесь были не такие высокие, как в Тобольске, но народу — тьма. Купцы из Бухары, служивые люди, ямщики. Въехав в посад Гриша сказал:

— Держись за мной и шапку пониже надвинь.

Мы хотели пройти огородами к переправе, но у самого спуска к реке путь нам преградила телега, якобы застрявшая в грязи. Пятеро мужиков в тяжелых овчинных тулупах копошились вокруг нее. Один, заросший черной бородой по самые глаза, крикнул:

— Помогите, братцы, подсобите колесо выставить!

Я уже дернул поводья, чтобы помочь, но Степка вдруг резко вырвал пищаль из чехла.