Валерий Радугин – Государева грамота (страница 4)

— Касим, ты видишь их?

Касим не оборачиваясь, ответил

— Глаза не видят. Сердце видит. Они не за кустами. Они сами кусты. Дышат нам в затылок, а запаха нет.

Каждая тень казалась мне притаившимся охотником. Вогулы не нападали, они «пасли» нас, загоняя, как диких зверей, к Черному ручью, где тропа превращалась в ловушку.

К вечеру небо затянуло тяжелыми, свинцовыми тучами, и сумерки упали на лес раньше срока. Мы достигли Черного ручья, когда вода в нем казалась не просто темной, а густой, словно деготь. Лошади храпели, отказываясь идти вброд, чуя то, чего не видели наши глаза.

Из зарослей донесся протяжный, вибрирующий звук — так кричит выпь, но в этом крике слышалась насмешка. Лес вокруг нас ожил. Вогулы не кричали «ура», не бросались в лоб. Они просто отделялись от стволов деревьев, становясь видимыми лишь тогда, когда стрела уже покидала тетиву.

Глава 13. Огонь во тьме

Ночь застала нас на голом склоне. Холод пробирал до самого сердца. И вдруг впереди, в глубокой расщелине, мелькнул огонек. Я радостно выдохнул

— Костер! Может, наши? Казаки?

Я уже готов был пришпорить коня, мечтая о тепле и горячей кашице, но Гриша схватил моего жеребца за узду.

— Сдурел, Никита? Гляди на дым!

Касим принюхался, раздувая ноздри.

— Дым пахнет старой ветошью и сырым навозом. Это «курильня», парень. Специально жгут, чтобы путник на свет шел, как мотылек на свечу. А сами в темноте сидят, пищали на свет навели. Ждут, когда мы подставимся.

Мы уходили от этого «доброго» огонька во тьму, спотыкаясь о камни и ведя коней под уздцы, чтобы копыта не звенели. Страх за пакет стал тяжелее свинца. Гордеев обложил нас со всех сторон.

Мы шли молча, растворяясь в густой, как деготь, тени утесов. Каждое фырканье коня казалось громом, каждый хруст гальки под сапогом — предательством.

Гриша вел нас узким карнизом, прижимаясь плечом к холодным скалам. Огонек в расщелине остался позади, но его призрачный отсвет еще долго стоял перед глазами, дразня ложным обещанием спасения.

— Слышите? — Касим замер, подняв руку.

Я затаил дыхание. Сначала была тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в теснинах, но затем снизу, со стороны «курильни», донесся едва уловимый металлический лязг. Так звучит шомпол, входящий в ствол пищали, или сорвавшееся с крепления стремя. Гриша прошептал:

— Не выдержали, и в его голосе не было страха, только холодная ярость.

Я сказал:

— Поняли, что мы мимо прошли. Теперь по следу пойдут, как волки по кровавому волоку.

Глава 14. Битва у Черного ручья

Развязка наступила утром. У Черного ручья, где скалы сжимали тропу в тиски, ловушка захлопнулась.

Сначала запели стрелы. Одна вонзилась в седло Гриши, другая пробила мне рукав. Из кустов, будто из-под земли, выросли вогулы. Лица раскрашены сажей, в руках костяные топоры и луки. Гришка вскидывая пищаль и крикнул:

— К скале!

Грохнул выстрел, окутав нас едким дымом. Гриша сбил первого, Гришка отбросил пустую пищаль и, выхватив топорик, прикрывал мне спину. Касим рубил саблей и направо и налево, его клинок вычерчивал в тумане кровавые дуги. Черный ручей в считанные минуты порозовел, принимая в себя дань этого безумного утра.

Один из лесных людей прыгнул на меня сзади, повалив с коня. Я почувствовал на шее холод ножа и в последний момент успел выхватить свой. Мой нож вошел ему под ребра. Вскочив на ноги, я едва успел отпрянуть. Григорий кинул другого вогула в прибрежные камни.

И тут сверху, с крутого уступа, ударил залп. Десятки пуль взрыли землю, сшибая вогулов. Раздался громовой голос.

— Там государевы люди! Руби их!

Гриша оглянулся и крикнул:

- Казаки! Мы спасены!

Из утреннего тумана на нас летела казачья лава. Впереди, на сером в яблоках коне, скакал есаул в распахнутом кафтане, размахивая саблей. Это было спасение. Или новое испытание?

Есаул осадил коня в самом центре сечи. Его сабля блестела, как зеркало, отражая первые лучи холодного солнца. Он крикнул:

— Не жалеть пороха!

Второй залп из карабинов окончательно сломил волю нападавших. Те, кто выжил, серыми тенями скользнули обратно в чащу, бросая своих убитых.

Глава 15. Допрос у Черного ручья

Дым от пищальных залпов еще не развеялся, а есаул Поярков уже осадил коня прямо передо мной. Тяжелое копыто жеребца замерло в вершке от моей руки. Есаул — старый волк с глубоким шрамом через всю щеку, спрыгнул на землю, не убирая сабли в ножны. Его голос проскрежетал, как железо по камню:

— Кто такие?

Гришка шагнул вперед, вытирая лицо от пороховой гари.

— Стрельцы мы, господин есаул. Из Тобольской слободы.

— Почему вогулы за вами как за соболями гонятся? И что за татарин с вами в компании?

— Дело государево правим.

Поярков сузил глаза и подошел ко мне вплотную. Его взгляд упал на мою грудь, где под кафтаном явственно проступали углы кожаного пакета.

— Стрельцы, говоришь? А подорожная где?

— Подорожной нет.

— Грамота от воеводы? Ну-ка, парень, вынимай, что у сердца прячешь. Посмотрим, за какое такое «дело» лесные люди кровь льют.

У меня перехватило дыхание. Пакет жечь начал, будто раскаленный уголь.

— Не могу, господин есаул. Батюшка наказывал: только в Москве, в Приказе, печать ломать. Обида великая государству в этих бумагах прописана.

Поярков хмыкнул, обернувшись к своим казакам, которые уже обыскивали убитых вогулов.

— Ишь, какой верный. А ну как ты шпион шведский? Или вор, казну обчистивший?

Есаул крикнул рослому парню с серьгой в ухе:

— Казак, кликни Фому. Пущай посмотрит, что за птицы к нам прилетели.

Глава 16. Тень предателя

Нас не заковали, но коней забрали и посадили под охрану у костра. Казаки варили кулеш, смеялись, обмениваясь шутками о бое, но я кожей чувствовал — за нами следят.

Гриша сидел хмурый, привалившись к седлу. Касим же забился в самую тень, подальше от огня, и только его глаза поблескивали из-под шапки. Татарин едва слышно прошептал:

— Никита.

Казаки затянули песню. Я подпол поближе. Гриша тоже подвинутся ближе.

— Гляди на того, с серьгой. Фома, кажется.

Я проследил за его взглядом. Казак Фома, тот самый, что призывал нас к порядку, терся у коновязи. Он не ел и не пел. Он быстро, воровато оглядывался на палатку есаула, а потом подошел к своему коню и начал поправлять подпругу. Гриша сказал:

— Он уезжает

Я спросил:

— Куда ему ночью?

Касым покачал головой.

— Не уезжает.

Я непонимающе посмотрел Касима. Касим прищурился.