Валерий Положенцев – Шоу-бизнес (страница 7)

Сергей сидел в углу. Третий час мариновался, как огурец в рассоле. Ещё не осуждённый, но уже заклеймённый – система ставит метки быстро, как скотобойня. Спортивный костюм «Адидас», который утром казался броней уличного бойца, теперь выглядел жалко – как фантик от конфеты в луже. Здесь крутость измерялась не полосками на штанах, а шрамами на душе.

Рядом двое. Сразу видно – центровые, костяк, элита помойки. Джинсы «Монтана» – не с барахолки, а из-под полы, за сотку минимум. Кожанки – натуральные, не дерьмо китайское. Значит, при деньгах. А деньги в семьдесят седьмом у малолеток – это либо фарца, либо кража, либо крыша от взрослых. В любом случае – криминал.

Олег – первый. Семнадцать лет, но в глазах уже тридцатник. Худой, жилистый, как борзая. Нервный от безделья – крутил в пальцах болт, выковыривал грязь из-под ногтей, постукивал ногой. Энергия молодого волка, запертого в клетке. Такие долго не живут – либо сгорают, как спички, либо становятся авторитетами. Середины нет.

Миша – второй. Двадцать, может, чуть больше. Уже отмотал – это читалось в посадке, в манере держать руки (всегда готов к удару или защите), в том, как он листал журнал «Крокодил» – не читая, а просто чтобы руки были заняты. Тюрьма учит: пустые руки – мишень для проблем.

– Слышь, братан, – Олег заговорил первым, обращаясь вроде к Мише, но целя в Сергея. – Помнишь мультик про Чебурашку? Там старуха Шапокляк с крысой Лариской. Стерва редкая, но с понятиями чёткими: «Хорошими делами прославиться нельзя». Умная карга была, не то что нынешние пионеры-герои.

Миша хмыкнул, не отрываясь от журнала:

– К чему воздух сотрясаешь?

– А к тому, что вон спортсмен сидит. – Олег кивнул на Сергея. – Весь из себя правильный, аж противно. Небось за правду-матку пострадал. Думает, он как Данко – сердце из груди вырвал, людям посветил. А люди это сердце ногами топчут и ржут.

Повернулся к Сергею, оскалился. Не улыбка – именно оскал, как у пса перед прыжком:

– Эй, легкоатлет. Ты тут в первый раз, морду твою раньше не рисовал. За какую кипишную тему попал? Пионерку спас от насильника? Комсомольцу-мудаку в рыло дал? Или просто не с теми связался, а теперь героя из себя корчишь?

Сергей молчал. Первое правило улицы – пока не просёк расклад, держи хлебало на замке. Скажешь не то – размажут. Скажешь правильно – тоже могут размазать, но уже с уважением.

– О, молчун-партизан, – Миша отложил журнал, заинтересовался. – Либо язык проглотил от страха, либо мозги есть. Что редкость в наше время. Ну давай, колись – за что попал? Не ссы, мы не кусаемся. Пока.

– За базар ответишь? – Сергей наконец заговорил. Голос спокойный, но в нём уже слышалась та интонация, которая через годы станет его фирменной – готовность идти до конца.

Олег присвистнул:

– О, дерзкий попался! Миш, гляди, спортсмен оказывается с яйцами. За базар спрашивает. За него директор базара отвечает. Усёк, пацан. Но всё же – за какую движуху приплыл?

– За сестру малую, – коротко ответил Сергей.

Тишина. В ней было всё: оценка, уважение, понимание. На зоне и на улице за своих отвечают. Это закон. Нарушишь – чушкой станешь, опущенным. А это хуже смерти.

– Нормальная тема, – Олег спрятал болт в карман, подсел ближе. – Уважуха. Кто обидел?

– Шпана местная. Шапку отобрали.

– Шапку? – Миша усмехнулся. – И ты за шапку под статью пошёл? Либо ты совсем отмороженный, либо сестра у тебя – единственное святое, что осталось.

– Второе.

– Тогда понятно. Только вот что, братан, – Олег достал пачку «БТ», болгарские, по блату доставали. Предложил Сергею. – Куришь?

– Нет.

– И правильно. Но учти на будущее: здесь все курят. Не табак – так план. Не план – так клей нюхают. Трезвых не любят – на трезвую голову реальность не переварить. Она как говно собачье – воняет, липнет и не отмывается.

Закурил сам, выпустил дым в потолок:

– Скажу тебе как старший младшему, хоть мы и ровесники почти. Улица – она правды не признаёт. Справедливость для лохов и пионеров. Здесь выживает либо самый сильный, либо самый хитрый, либо тот, кто с правильными людьми. Ты пока ни то, ни другое, ни третье. Но задатки есть.

– К чему клонишь?

– К тому, что одному тебе не выплыть. Утопят и не заметят. Нужна бригада, команда, братва – называй как хочешь. Мы с Мишей – центровые в своём районе. Не блатные пока, но и не шестёрки. Середнячок такой, но с перспективой. Приглядись к нам, мы к тебе. Может, спаяемся.

Дверь открылась. В проёме – инспектор по делам несовершеннолетних. Баба лет сорока, замученная жизнью, как лошадь на скачках. Лицо – карта неудач и разочарований. Глаза потухшие – видела слишком много пацанов, которых система сожрала и выплюнула костями.

– Сергей, на выход.

Сергей встал. Олег успел шепнуть:

– Найдём тебя, Серый. Базар есть серьёзный. Не ссы – не кинем. Мы своих не бросаем.

В кабинете у инспекторши воняло валерьянкой, «Беломором» и тоской. На стенах – плакаты про вред всего на свете: курения, пьянства, тунеядства. Брежнев с портрета смотрел укоризненно, как дед-алкоголик на внука, спёршего заначку.

– Садись, – она ткнула в стул, будто приговор выносила. – Рассказывай. Только без соплей и героизма. Факты давай.

Сергей рассказал. Коротко, без эмоций. Шапка, подзатыльник, мамаша с визгами. Инспекторша слушала, чиркала в блокноте. На её лице читалось одно: «Опять та же песня».

– Ясно всё с тобой, – она откинулась на спинку стула, скрипнул металл. – История как под копирку. Герой-романтик защищал слабых. Теперь герой под судом, а слабые дома борщ хлебают. Классика жанра, ёпт.

– Может, можно что-то..

– Что можно? – она посмотрела на него, как на идиота. – Я тебе Господь Бог, что ли? Или адвокат за триста рэ? Мамаша того ублюдка – жена начальника цеха. У них блат до самого горкома. А ты кто? Сын учительницы. Радуйся, что условно дали. С их связями могли и реальный срок впаять, для профилактики.

Встала, подошла к окну. За решёткой – вид на помойку и забор с колючей проволокой. Советский пейзаж во всей красе.

– Знаешь, сколько таких, как ты, я повидала? Легион. Все за правду, все за справедливость. Романтики хреновы. И знаешь, где они сейчас? Правильно – либо в земле, либо на зоне, либо спились к чертям собачьим. Единицы выбрались. Но те, кто выбрался, – уже не люди. Волки. Или шакалы. Средних не бывает.

Повернулась, посмотрела в глаза:

– Дам совет. Последний раз в жизни бесплатный совет даю, потому что жалко тебя, дурака. Получил условный – сиди тише воды. Не лезь в разборки. Не якшайся с блатными. Не геройствуй. Отбудешь срок – вали из Свердловска на все четыре стороны. Забудь это место, как страшный сон.

– А мать? Сестра?

– А что мать с сестрой? Они без тебя проживут. Бабы – они живучие, как тараканы. А вот ты без них – может, человеком останешься. Хотя вряд ли. Судя по глазам, ты уже на крючке. Улица тебя не отпустит. Сожрёт и косточками поперхнётся.

Она села обратно, устало потёрла виски:

– Всё, вали. Жду через неделю, каждую среду. Опоздаешь хоть на минуту – заочно оформлю нарушение режима. Три нарушения – привет, реальный срок. Усёк?

– Усёк.

Сергей вышел. В коридоре его уже поджидали Олег с Мишей. Стояли у стены, курили в окно.

– Ну что, боец? – спросил Олег. – Какой вердикт?

– Раз в неделю отмечаться. Шаг влево, шаг вправо – побег.

– Условный срок – это как петля на шее, – Миша стряхнул пепел. – Дёрнешься – затянется. Но ничего, браток. Мы поможем. Не за спасибо, конечно. В нашем мире спасибо на хлеб не намажешь. Но поможем.

– Чего надо будет?

– Пока ничего, – Олег хлопнул его по плечу. – Но запомни нас, Серый. Придёт время – позовём. И ты придёшь. Потому что мы сейчас тебя из дерьма вытащим. А долги на улице – святое. Не вернёшь – петухом станешь. А это хуже смерти.

Они вышли втроём. Март, Свердловск, серое небо давит, как крышка гроба. Три пацана, которых система уже пометила своим клеймом. Двоих не станет в девяностые – сгорят в криминальных войнах, как спички. Третий выживет, станет тем, кем станет.

Но это потом. А пока они просто три пацана, идущие по улице Малышева. И каждый думает, что проживёт вечно. Потому что в семнадцать лет смерть – это то, что случается с другими.

Дураки. Смерть в Свердловске – она за каждым углом. Просто пока не показывает лица.

Запретный плод

Варна, Болгария. Август семьдесят восьмого. Чёрное море лижет берег, как ласковая шлюха – нежно, но с профессиональным безразличием. «Золотой Орфей» – международный фестиваль, где советские артисты на три дня становились почти свободными. Как зэки на прогулке – воздухом подышать дают, но конвой рядом.

Болгария – это вам не СССР, это почти заграница! Тут кока-колу продают (правда, болгарскую, но всё же), девки в мини ходят (не арестовывают!), и музыку крутят такую, от которой у парткомовских тётенек случается разрыв шаблона с летальным исходом.

Концертный зал трясся, как эпилептик без таблеток. На сцене ВИА «Бродячие музыканты» – название придумал какой-то партийный остроумец, не понимая, что бродяги в СССР – это статья. Но пофиг! Главное, что парни жгли так, что у Прометея бы зависть случилась.

Виктор Малышев – солист, красавчик с глазами голодного волка и улыбкой ангела-расстриги – выделывал с микрофоном такое, что фрейдисты написали бы диссертацию. В СССР за такие движения тазом можно было схлопотать выговор по комсомольской линии с занесением. Но здесь, в благословенной Болгарии, можно! Можно вилять задом, можно стонать в микрофон, можно даже – о ужас! – не петь про урожай и трактористов!