Валерий Положенцев – Шоу-бизнес (страница 6)

Яма

Вечер того же дня. Квартира в хрущёвке – типовой склеп на тридцать квадратов, где советская власть великодушно разрешила существовать семье из четырех человек. Первый этаж – самый поганый, где воняет подвалом, где в окна заглядывают бомжи и алкаши, где слышно, как наверху срут, трахаются и бьют детей. Вид из окна – на точно такую же хрущёвку напротив, бесконечное отражение убожества, умноженного на безысходность.

Обои в цветочек – наследие хрущёвской оттепели, когда власть решила, что советский человек достоин не только серых стен, но и убогих розочек на выцветшей бумаге. Розочки давно пожелтели, превратились в трупные пятна на теле умирающей квартиры. Линолеум у порога протёрт до бетона – тысячи шагов людей, идущих никуда.

На кухне – четыре квадратных метра, где невозможно разминуться двоим – Сергей раскатывал тесто для пельменей. Мать на вечерней смене – преподаёт в институте, где инженеры проектируют светлое будущее, которое никогда не наступит. Дополнительные часы взяла – копейки, но и копейки в этой стране решают, будет ли у тебя завтра хлеб или только вода из-под крана.

Таня лепила пельмени – криво, как всё в этой стране, но старательно. В её семь лет она ещё не понимала, что старание здесь не награждается. Что можешь стараться всю жизнь и сдохнуть в той же хрущёвке, только этажом выше.

– Не так, – Сергей поправил её пельмень. Края расползались, как границы империи, которая трещит по швам, но ещё держится на страхе и инерции. – Крепче защипывай, а то развалится всё к чертям.

– Серёж, а почему тот мальчик такой злой?

Детский вопрос, на который нет детского ответа. Как объяснить семилетней девочке, что злоба – это естественное состояние советского человека? Что здесь злятся все: на власть, которую боятся; на соседей, которые живут чуть лучше; на себя, за то, что не можешь вырваться из этого круга?

– Не злой. Просто дурак. А дураки всегда злые, потому что мир им кажется несправедливым.

Ложь, конечно. Мир не кажется несправедливым – он такой и есть. Просто умные научились с этим жить, а дураки всё ещё бьются головой о стену, надеясь её пробить.

Звонок в дверь. Не просто звонок – набат, сирена воздушной тревоги, вопль системы, пришедшей за своей жертвой. Длинный, три коротких, снова длинный. В этом ритме было что-то зловещее, как в стуке костей по крышке гроба.

Таня вздрогнула. Скалка упала, тесто прилипло к линолеуму – теперь там будет пятно, которое не отмоешь, как не отмоешь пятно от этого вечера с их жизни.

– Я открою. Ты пельмени доделывай.

Но он знал – пельмени уже не важны. Как не важно всё, что было до этого звонка. Потому что такие звонки разделяют жизнь на «до» и «после».

На пороге – воплощение советской ярости в юбке и пальто. Мамаша Витьки. Лицо красное, как кумач на демонстрации, глаза навыкате, как у удавленника. От неё несло – перегаром, потом, яростью праведной советской матери, у которой посмели обидеть отпрыска. Платок съехал, обнажая крашеные в рыжий волосы – попытка выглядеть моложе, жалкая и трогательная одновременно.

– ТЫ?! – палец, направленный как дуло пистолета. – ТЫ МОЕГО РЕБЁНКА ПОКАЛЕЧИЛ?! ГДЕ РОДИТЕЛИ, УБЛЮДОК?!

Голос – не просто крик. Это был вой раненого зверя, помноженный на истерику базарной торговки. Весь подъезд уже знал: у Сергея проблемы. Соседи повылезали из нор – бесплатный спектакль, единственное развлечение в их серой жизни. Бабка Нюра с четвёртого – старая стерва, пережившая трёх мужей и схоронившая двух сыновей – уже ковыляла вниз, предчувствуя материал для сплетен на месяц вперёд. Палыч-фронтовик выглянул из своей конуры, где воняло мочой и кислой капустой – даже его, видевшего Сталинград, заинтересовала эта бытовая драма.

– Здрасьте. Он жив. Родители на работе.

Спокойствие – единственное оружие против истерики. Но Сергей уже понимал: это не поможет. Машина запущена, и она его перемелет.

– НЕ КАЛЕЧИЛ?! А ЭТО ЧТО?!

Она выволокла Витьку, как куклу. На затылке – синяк. Большой, лиловый, свежий. Но не от подзатыльника – Сергей это точно знал. Слишком обширный, слишком тёмный. Пацан сам себе врезал. Или попросил дружков. Классика жанра – бьёшься головой о косяк и обвиняешь врага. В их мире это называлось «подставить».

Витька стоял, опустив глаза. В них читалось всё: стыд за мать, страх перед Сергеем, но главное – понимание, что обратной дороги нет. Он уже запустил механизм, который раздавит их обоих. Его – позором труса, спрятавшегося за мамкину юбку. Сергея – советским правосудием, которое всегда на стороне того, кто громче кричит.

– МИЛИЦИЮ ВЫЗВАЛА! ПОСАДЯТ ТЕБЯ! МАЛОЛЕТНИЙ ПРЕСТУПНИК!

Малолетний преступник. Клеймо, которое в СССР прилипало навсегда. С ним не возьмут в институт, не дадут нормальную работу. Будешь всю жизнь ходить по краю, ждать, когда система решит тебя добить.

Участковый явился минут через десять – лейтенант Петелин, молодой, прыщавый, с красными ушами, которые горели от смущения и холода. Форма сидела как на вешалке – видимо, донашивал чью-то. В глазах читалась усталость человека, который уже в двадцать пять понял: он винтик в машине, которая перемалывает людей, и ничего изменить нельзя.

– Гражданка, успокойтесь…

Но она не успокаивалась. Вцепилась в него, как утопающая в бревно – последняя надежда на справедливость, которой в этой стране не было никогда.

– Товарищ лейтенант! Избиение! Травма! Покушение на убийство! Статья!

Статья. Волшебное слово советской действительности. Есть статья – есть преступник. Нет человека – нет проблемы, но если человек есть, статью всегда можно найти.

Лейтенант смотрел устало. Он уже всё понял: бытовуха, разборки малолеток, но женщина с связями – иначе не орала бы так уверенно. А против связей он бессилен, как бессильны все в этой стране против тех, кто ближе к кормушке.

– Завтра в отделение. Все. С документами. Разберёмся.

Разберёмся. Сергей почти рассмеялся. В этой стране «разберёмся» означало: посадят того, у кого меньше связей. А у него их не было вообще. Мать – преподаватель. Отца инженер. Защитить некому.

Процессия удалилась. Соседи расползлись по норам, унося с собой свежую порцию сплетен. Завтра весь двор будет знать: Серый – хулиган и садист.

Сергей закрыл дверь, привалился к ней спиной. В голове уже выстраивалась цепочка событий: завтра – отделение, послезавтра – суд, через неделю – приговор. Условный, если повезёт. Реальный, если Витькина мамаша окажется не простой истеричкой, а женой кого-то важного.

Таня выглянула из кухни, вцепилась в его руку. Маленькая, тёплая ладошка – последнее, что связывало его с миром, где ещё была надежда.

– Серёж, это была та самая яма? Как в книжке про Винни-Пуха?

Детская ассоциация, но точная до жути. Да, это была яма. Ловушка. Только выкопали её не для Слонопотама, а для него. И он в неё уже провалился.

– Ага, малая. Только мы не медвежата. И вылезти из нашей ямы сложнее.

– А вдруг тебя посадят?

Вдруг. В этой стране не бывает «вдруг». Всё предопределено с рождения: кем родился, там и помрёшь. Родился в хрущёвке – сдохнешь в хрущёвке. Родился сыном уборщицы – будешь мыть полы или сидеть в тюрьме. Выбор небольшой.

– Не посадят, – соврал он. – Максимум – пятнадцать суток. За мелкое хулиганство.

Но уже той ночью он узнал правду. Мать пришла с ночной смены бледная, как стена в морге. Соседка по цеху рассказала: Витькина мамаша – жена начальника цеха. А начальник цеха – номенклатура. Пусть мелкая, районная, но с выходом на горком партии.

В СССР это означало приговор.

История с подзатыльником обрастала подробностями, как труп червями. К утру Сергей превратился в малолетнего садиста, терроризирующего честных советских детей. К обеду – в рецидивиста, от которого нужно защитить общество. К вечеру следующего дня было решено: суд, общественное порицание, приговор.

Условный срок – ещё повезло. Судья оказалась из старых, помнила время, когда подзатыльник был воспитательной мерой, а не покушением на убийство. Но условный срок в семьдесят седьмом – это клеймо. Чёрная метка. С ней ты уже не человек, а потенциальный преступник, которого система рано или поздно сожрёт.

Так начиналась история Сергея. С детской шапки. С материнских слез. С понимания простой истины: в этой стране справедливость – это привилегия тех, у кого есть телефон начальника цеха.

А у остальных есть только условный срок. И безусловная безысходность.

Знакомство с центровыми

Детская комната милиции на Малышева. «Детская» – издевательство над здравым смыслом. Здесь детство кончалось быстрее, чем девственность у вокзальной шлюхи. Стены цвета блевотины – тот самый казённый зелёный, которым красили все советские застенки, от школьных сортиров до моргов. Будто специально выбирали оттенок, от которого тошнит ещё до того, как поймёшь, куда попал.

Решётки на окнах – толстые, советские, через которые не то что человек – надежда не пролезет. Лавки вдоль стен исцарапаны автографами поколений малолеток, уже понявших, что жизнь – это не пионерский лагерь, а зона, только пока без вышек. «Вася был тут», «Менты – пидоры», «Свобода или смерть» – детский почерк, взрослые мысли.

Воняло хлоркой – ею тут заливали всё: полы, стены, души. Хлорка не убивала запах страха – тот особенный, кислый страх пацанов, впервые понявших, что попали в мясорубку, из которой выходят либо фаршем, либо волками. Третьего не дано.