Валерий Положенцев – Шоу-бизнес (страница 5)

– Держись, братан, – Костян хлопнул по плечу. Рука дрожала. Он тоже боялся. Боялся заразиться этой проказой неудачника. – Всё образуется.

– Образуется, – Сергей выплюнул это слово, как сгусток крови.

Образуется. В стране, где уголовный кодекс – это не свод законов, а инструкция по уничтожению неугодных. Где условный срок – это не свобода, а ошейник с длинным поводком. Где ты уже не человек, а шестерёнка: осуждённый, поднадзорный, будущий рецидивист.

Он шёл по коридору суда, и каждый шаг отдавался в голове погребальным звоном. Впереди была не жизнь, а существование. Медленное, мучительное умирание в ожидании, когда система решит добить тебя окончательно. Потому что в СССР условная свобода – это как условная жизнь. Вроде есть, а вроде и нет.

И самое страшное – он это понимал. Понимал и шёл дальше. Потому что выбора не было. Никогда не было. С самого рождения в этой стране выбора нет ни у кого.

Свердловск, март семьдесят седьмого. Город, задыхающийся в собственных миазмах. Город, где даже снег серый от безысходности. Город, который сожрёт тебя и не подавится.

И Сергей это знал.

Спортсмен

Двумя неделями раньше. До суда. До приговора. До того, как всё покатилось под откос, хотя откос этот был выкопан задолго до рождения всех участников этой истории.

Школьный двор в центре Свердловска – типовая советская школа номер пять, серая коробка для штамповки одинаковых винтиков большой машины. Здание выглядело так, будто его не строили, а выблевали из бетономешалки – серое, бесформенное, с выбитыми стёклами на третьем этаже, которые заколотили фанерой ещё в прошлом году. Никто не собирался вставлять новые – зачем, если всё равно выбьют? В этой стране ремонтировать что-то – всё равно что латать дыры в «Титанике» после встречи с айсбергом.

Вокруг – пятиэтажки, хрущёвки, склепы для живых. Окна смотрели на школьный двор пустыми глазницами – за ними копошились люди, варили борщи, ругались, трахались, рожали детей, которым предстояло повторить тот же круг ада. Асфальт двора исчерчен детскими «классиками» и матерными надписями – вечная борьба невинности и реальности, где реальность всегда побеждает. Пионеры пытались закрасить маты белой краской, но буквы проступали снова, как проказа сквозь грим.

У ворот стоял Сергей. Спортивный костюм «Адидас» – польский левак, привезённый через три границы и десять рук. Три полоски местами отклеились, обнажая дешёвую ткань, но издалека ещё можно было пустить пыль в глаза. В этой стране вся жизнь – пускание пыли в глаза. Главное – не подпускать близко, чтобы не разглядели швы.

Рядом маялся Костян – друг детства, из тех друзей, что достаются по географическому принципу: жили в одном дворе, ходили в одну школу, дрались в одних драках. Дружба по инерции, как ездят на разбитом велосипеде – вроде и неудобно, но выбрасывать жалко.

– Серый, ты когда-нибудь жрал мороженое «Лакомка»? – Костян закурил «Приму», дым горький, как сама жизнь в этой стране. – Не то дерьмо из ларька, где молоко порошковое с привкусом алюминия. А настоящее, с хладокомбината.

– Жрал. И что? – Сергей не отрывал взгляд от школьных дверей. Ждал сестру. Единственное светлое, что осталось в его жизни. Всё остальное уже было испачкано, измято, обоссано системой.

– Это как первый раз с бабой – помнишь всю жизнь. Только мороженое тает, и баба уходит. А память остаётся. И эта память – единственное, что у нас есть настоящего. Всё остальное – подделка, суррогат, эрзац.

Философия советского человека – искать смысл в мороженом, потому что в жизни смысла не найти. Костян это понимал. Сергей тоже. Но молчали оба – говорить об этом вслух было опасно. Не политически, а экзистенциально – признаешь безысходность, и она тебя сожрёт.

– Вон она…

Из школы вышла Таня. Семь лет. Косички с голубыми бантами – мать заплетала каждое утро, пока руки не начинали дрожать от усталости. Школьная форма с передником, выглаженная до хруста – последний бастион порядка в их разваливающейся жизни.

Девочка ревела. Не плакала – именно ревела, как ревут дети, когда мир оказывается не таким, каким его рисовали в букваре. Слёзы размазаны по щекам, сопли пузырями. Шапки не было. Той самой – синей, с помпоном, которую мать вязала неделю из распущенного старого свитера.

Сергей почувствовал, как внутри что-то сжимается, превращается в комок ярости. Не просто злости – именно ярости, древней, животной, той, что досталась от предков, дравшихся за кусок мяса у костра. В советской стране эту ярость пытались вытравить, заменить классовой ненавистью, но она всё равно жила, пульсировала под кожей, ждала своего часа.

– Опять отобрали? – Костян всё понимал. В их мире у слабых отбирали всё: вещи, достоинство, надежду.

Сергей подошёл к сестре. Достал носовой платок – чистый, единственная чистая вещь в его жизни. Мать говорила: «У мужчины всегда должен быть чистый платок, даже если весь мир вокруг в дерьме». Промокнул Тане лицо, стараясь не думать, что через две недели он будет стоять перед судом.

– Кто? – один вопрос, но в нём всё: готовность защищать, понимание последствий, принятие неизбежности.

– Витька… – Таня давилась словами, как давятся костью. – Сказал посмотреть шапочку… я дала… а он… убежал… смеётся…

У турников – шпана. Подростки четырнадцати-пятнадцати лет, уже испорченные, уже сломанные системой, но ещё не понимающие этого. Курили ворованные папиросы, ржали – тот особенный ржач стаи, почувствовавшей слабость жертвы. На голове у главного – Танина шапка. Синяя. С помпоном. Натянута на уши, как корона местечкового короля помойки.

Витька. Сергей знал его – щуплый, прыщавый, из тех, кто компенсирует физическую слабость подлостью. Отец – начальник цеха местного завода, мать – работница профкома. Не блатные, но и не совсем честные. Из той серой массы, что составляла основу советского общества – не герои, не враги, просто плесень на теле страны.

– Серый, не надо, – Костян понимал, что сейчас произойдёт. – Их десять. Размажут. И мало не покажется.

– Присмотри за малой.

Сергей пошёл к турникам. Шаг размеренный – не агрессия, но и не слабость. В уличной иерархии важно всё: как идёшь, как смотришь, как стоишь. Одно неверное движение – и ты уже жертва. Но он не был жертвой. Пока не был.

Шпана притихла. Почуяли чужого – не запах, а что-то более древнее. Инстинкт, доставшийся от времён, когда люди ещё помнили, что они звери. В советской школе учили, что человек – это звучит гордо. Но во дворе все знали: человек – это больно. И страшно. И унизительно.

– Здорово, пацаны.

Тишина. Только сигаретный дым – горький, как предчувствие беды. Витька затянулся демонстративно медленно. Показывал, что не боится. Врал, конечно. Боялся. Но отступить перед своими – это социальная смерть. А в их возрасте социальная смерть страшнее физической.

– У тебя моя вещь.

Простые слова. Но за ними – целая вселенная унижений, обид, невысказанной ярости. Витька это понимал. Понимали все. Это был не просто разговор о шапке – это был вызов системе, где право сильного было единственным правом.

– Какая вещь? – Витька играл в дурачка. Классическая тактика – тянуть время, надеяться, что противник дрогнет, отступит, найдёт способ сохранить лицо.

– Шапка. Синяя. С помпоном. Сестры моей. Отдавай.

Сергей протянул руку. Ладонь вверх – универсальный жест. Давай по-хорошему, и разойдёмся. Три секунды ожидания. В уличной драке три секунды – это вечность, за которую можно передумать жить.

И тут Витька сделал ошибку. Роковую, непоправимую ошибку. Он решил самоутвердиться. Показать своим, что он альфа. Что он не боится старшего парня в поддельном «Адидасе».

– А может, она мне сама дала? – похабная ухмылка. – За красивые глаза? Твоя сестричка, может, уже знает, как мальчикам угождать? Маленькая, да удаленькая?

Это были последние слова Витьки как короля помойки. Потому что есть черта, которую нельзя переходить. Даже в стране, где все черты давно стёрты. Даже во дворе, где мораль – это роскошь, которую не могут себе позволить.

Сергей двинулся. Не пошёл – именно двинулся, как движется лавина. Неотвратимо. Необратимо. Правая рука взметнулась – не для удара. Подзатыльник. Унизительный, оскорбительный, публичный. Хуже любого удара, потому что удар – это конфликт равных. А подзатыльник – это наказание старшего младшему. Отца сыну. Хозяина рабу.

ШЛЁП.

Звук разнёсся по двору, как выстрел. Все замерли. Даже ветер, казалось, затих. Потому что все поняли: точка невозврата пройдена. Теперь будет кровь. Может, не сегодня. Может, завтра. Но будет обязательно.

Витька стоял, держась за затылок. В глазах – шок, боль, но главное – понимание. Его унизили. При всех. При его пацанах. Теперь он должен ответить, или его сожрут свои же. Такова природа стаи – слабого вожака рвут на части.

А Сергей уже знал, что подписал себе приговор. Не юридический – тот придёт через две недели. А настоящий, дворовый, от которого нет апелляций. Он это знал и всё равно сделал. Потому что иначе нельзя было. Потому что если не защитишь сестру, то кто ты после этого? Человек? В этой стране люди давно кончились. Остались только роли – рабочий, колхозник, заключённый.

Шапка упала на землю. Синяя, с помпоном. Красивая. Последняя красивая вещь в их жизни.