Валерий Положенцев – Шоу-бизнес (страница 4)

Он пошёл к выходу. Журналист поспешил следом.

– Спасибо за интервью!

– Пришлите текст перед публикацией. И… Не пытайтесь написать «правду». Напишите красивую историю. Её купят лучше.

Человек из тени

Валерий Иванович шёл по коридору неспешной походкой человека, который точно знает – торопиться некуда, все равно от судьбы не убежишь. Его итальянские туфли ручной работы мягко ступали по потёртому линолеуму. Костюм странно контрастировал с облезлыми стенами, но в этом был весь Положенцев – умение сохранять лоск даже в самой убогой обстановке.

В тёмном углу, там, где коридор делал поворот к запасному выходу, ждал человек. Фигура материализовалась из тени, словно сама тьма решила принять человеческий облик.

Лет пятьдесят, может, больше – из тех, кому года не идут в плюс, а множатся в морщинах. Лицо – дорожная карта неприятностей: шрам на левой брови, сломанный и криво сросшийся нос, глаза – две чёрные дыры, в которых тонул свет. Кожаная куртка висела на широких плечах, под ней угадывались мышцы человека, привыкшего решать вопросы физически.

– Не ожидал, – Положенцев подошёл спокойно, руки в карманах брюк от Brioni. – Думал, тебя в бетон закатали где-нибудь под Красноярском. Или это уже не модно? Сейчас, говорят, в кислоте растворяют – экологичнее.

– Думал, не признаешь, барин, – голос у Незнакомца был как наждачная бумага по стеклу. Каждое слово царапало воздух. – Зазвездился. Король концертной помойки. Олигарх веселья. Как тебя там Forbes обозвал? «Человек, который продаёт воздух»?

– «Человек, который торгует воздухом», – поправил Положенцев. – Точность формулировок важна. Журналисты любят метафоры. Зачем пришел? Ностальгировать или по делу? Если за деньгами – касса закрыта. Если угрожать – очередь большая, запишись у секретаря.

– Потрындеть за жизнь босяцкую. – Незнакомец достал пачку «Парламента», закурил, не спрашивая разрешения. – Помнишь Свердловск? Восемьдесят седьмой? Холодная зима была. Снег по пояс, водка по девять рублей, мечты по миллиону.

– Помню. И что?

– Некоторые дела имеют свойство всплывать. Как дерьмо в проруби весной. Прошлое – оно как бумеранг. Кинул – забыл. А оно – бац! – и по затылку. С процентами и пенями за просрочку.

Орлов незаметно отошёл в сторону. Профессионал – знал, когда лучше не мешать, а просто быть готовым набрать нужный номер.

– Это угроза или ностальгия? – Положенцев не изменился в лице. Годы научили его контролировать эмоции лучше, чем ботокс.

– Констатация факта, как ты любишь. Птичка напела – мемуары пишешь. Про лихие девяностые. Бестселлер будет, не сомневаюсь. Особенно глава про первые схемы.

– И?

– Некоторые страницы лучше пропустить. Или переписать. Творчески переосмыслить. Время прошло, да. Но люди остались. С хорошей памятью. И руки все ещё длинные, несмотря на артрит. И связи не протухли, как селёдка в консервной банке – только крепче стали.

– Сколько? – Положенцев был прямолинеен. В их мире время – деньги, а длинные разговоры – признак слабости.

Незнакомец усмехнулся. В полумраке его улыбка выглядела как оскал на черепе.

– Не за баблом пришел, Валера. За гарантиями. Что в твоей сказочке меня не будет. Ни строчки. Ни намёка. Ни даже инициалов. Совсем. Как будто мы никогда не встречались в том подвале на Уралмаше. Как будто не было ничего.

– А если литературная правда потребует? Редактор скажет – нужна интрига, нужны живые персонажи?

– Тогда выйдет другая книжка. Покруче твоей. «Свердловск. Как все начиналось на самом деле». Первые схемы – с фамилиями и адресами. Первые бабки – с номерами счетов. Кто, где, когда, за сколько, с кем делился. Тираж обеспечу. Многим интересно будет. Особенно в Следственном комитете. У них там молодые, голодные, им звезды на погоны нужны.

Пауза. Где-то за стеной орала музыка, топала толпа – новое поколение, которое не знает, что их кумиры куплены и проданы задолго до выхода на сцену. Два человека смотрели друг на друга, и в этом взгляде было больше текста, чем в любых мемуарах.

– Услышал тебя, – наконец сказал Положенцев.

– Умный ты стал, Валера. Седой, правда, но умный. Помнишь, тот пацаненок тебя спрашивал – с чего все началось? Звезды, бабки, власть?

– И?

– Что бы ты ответил честно? Без понтов и литературных красивостей?

Положенцев задумался. Впервые за весь разговор на его лице появилось что-то похожее на искренность. Или на усталость – иногда это одно и то же.

– Что все началось с мечты изменить мир. А закончилось войной за выживание. Только в этой войне нет победителей. Есть только те, кто дожил до следующего раунда. И те, кто не дожил. Вторых, кстати, больше.

Незнакомец кивнул, бросил окурок на пол, растёр дорогим ботинком.

– Жизнь – как русская рулетка. Только в барабане пять патронов из шести. И ты это знал с самого начала. Но все равно играл. Потому что адреналин дороже безопасности.

Они постояли ещё немного, два старых волка, помнящих времена, когда в лесу было больше дичи и меньше охотников. Потом Незнакомец развернулся и ушёл, растворился в темноте коридора, как будто его и не было.

Экран погас. Титры поползли вверх, белые буквы на чёрном фоне:

СВЕРДЛОВСК 1977

Время отмотало плёнку назад, в эпоху, когда мечты стоили дёшево, а расплата была дорогой.

Первая ходка

Зал суда в Свердловске. Март семьдесят седьмого. Здесь пахло не просто казёнщиной – здесь воняло разложением человеческих судеб, той особенной вонью советского правосудия, которая въедалась в кожу, как трупный запах в одежду могильщика. Стены, выкрашенные в цвет гнилой капусты, потели от дыхания загнанных в угол людей. Каждый квадратный сантиметр этого пространства был пропитан страхом – густым, как солидол, липким, как кровь.

На улице минус двадцать, но в зале было холоднее – тот мертвенный холод, который идёт не от температуры, а от понимания: ты здесь никто, твоя жизнь – статистическая погрешность в отчётах о борьбе с преступностью. Портрет Брежнева висел криво, и казалось, генсек смотрит не с отеческой укоризной, а с брезгливостью патологоанатома, вскрывающего очередной труп. Герб СССР над судейским столом – серп и молот – в мутном свете ламп напоминал не символ труда, а орудия пыток: серпом выкашивают судьбы, молотом забивают гвозди в крышку гроба твоего будущего.

Судья – женщина неопределённого возраста, законсервированная в своём безразличии, как препарат в формалине. Лицо – географическая карта чужих бед, где каждая морщина – это чья-то сломанная жизнь, чей-то крик, не услышанный системой. Она читала приговор с интонацией работницы морга, заполняющей бирки на трупах – механически, без эмоций, потому что эмоции здесь выжжены начисто, как радиацией в Хиросиме.

– …приняв во внимание чистосердечное раскаяние подсудимого…

Чистосердечное. Сергей чуть не засмеялся. В этой стране чистосердечность – это когда ты признаёшь то, чего не делал, потому что так проще всем: следователю закрыть дело, прокурору отчитаться, судье вынести приговор. Машина должна работать, перемалывая кости, а ты – просто хрящик, который застрял между шестерёнками.

– …суд приговаривает к полутора годам лишения свободы условно с испытательным сроком два года…

Условно. Это слово повисло в воздухе, как петля. Не затянутая пока, но уже накинутая на шею. Сергей стоял в деревянном загоне – клетке для скота, идущего на убой. Коричневая краска облупилась, обнажая труху – дерево гнило изнутри, как и вся эта система, как и он сам, как и все, кто попадал в эти жернова.

Адамово яблоко дёрнулось – единственное, что выдало его. Внутри всё сжалось в комок. Не от страха – страх он уже переварил, как переваривают испорченную пищу. От понимания: условный срок в СССР – это не второй шанс, это отсрочка казни. Ты уже мертвец, просто ещё ходишь, ешь, спишь. Но система уже поставила на тебе крест, и этот крест рано или поздно станет могильным.

Мать всхлипнула где-то сзади. Полная женщина в пальто, которое она носила уже лет десять – то самое, «выходное». Утирала слёзы платком. Он повернул голову, встретился с ней взглядом. В её глазах было всё: облегчение, что не посадили; страх, что посадят; и главное – знание. Она знала своего сына. Знала, что он не из тех, кто исправляется. Он из тех, кто гниёт медленно, но неотвратимо, как подпорки в заброшенной шахте.

– Подсудимый, вам понятен приговор?

Понятен. Всё в этой стране понятно: ты винтик, и если начал ржаветь – тебя выбросят. Не сразу, сначала попробуют смазать условным сроком. Но ржавчина – она как рак, она всё равно сожрёт тебя изнутри.

– Понятен, гражданин судья.

– Вы имеете право на обжалование в течение семи суток…

Но он уже не слушал. В голове металось одинокое понимание, как крыса в банке с водой: в этой стране второй шанс – это иллюзия. Как морковка перед мордой осла. Ты думаешь, что идёшь к ней, а на самом деле просто тащишь повозку системы, которая рано или поздно отправит тебя на живодёрню.

Конвой – два сержанта с лицами, стёртыми службой до полного безразличия, как стираются надписи на могильных плитах – подтолкнули к выходу. Они уже видели сотни таких, как он. Знали, что большинство вернётся. Уже не условно, а по-настоящему. Потому что система не отпускает. Она метит своих, как скот клеймят раскалённым железом.

В коридоре, пропахшем мочой и дешёвым табаком, ждал только Костян. Единственный, кто пришёл. Остальные предпочли забыть. В Свердловске дружба с условником – это как дружба с прокажённым. Заразно. Смертельно.