Валерий Положенцев – Шоу-бизнес (страница 8)

Зал сходил с ума красиво и разнообразно. Болгарские девчонки визжали, как поросята на кастрации, только радостнее. Парни прыгали, как кенгуру на амфетаминах. Даже солидные болгарские товарищи с партбилетами в карманах покачивались в ритм – осторожно, чтобы ордена не зазвенели.

А в VIP-ложе сидели советские функционеры и делали вид, что им нравится. Лица каменные, как у статуй на ВДНХ, но ноги под столом отбивали ритм. Человеческое не вытравить даже партийной дисциплиной – оно прорывается, как трава сквозь асфальт.

За кулисами молодой Валерий Положенцев строчил в блокноте, как Пушкин в лицее – вдохновенно и неразборчиво. Двадцать пять лет, младший сотрудник журнала «Советская культура» – должность скромная, но амбиции, как у Наполеона перед Аустерлицем. Костюм на нём – югославский, за сотню рублей с рук. По советским меркам – богач, по западным – нищий. Но носил он его так, будто это Армани собственной персоной его одел.

– Нравится? – рядом материализовался Геннадий Тихонов, композитор-легенда. Человек, который умудрился писать советские песни так, что их можно было слушать без рвотного рефлекса. Талант, что тут скажешь. – Парень огонь, да? Настоящий артист, не картонный идол для съездов.

– Феномен! – Валера не отрывал взгляда от сцены. – Как он через худсовет прошёл? Это же чистый Запад!

– А никак не прошёл. То, что ты видишь – это болгарская программа. В Союзе он поёт про комбайнёров и доярок. «Славься, труд!» и всё такое. А здесь – отрывается. Как собака с цепи. Знаешь, как собаки воют, когда их отпускают? От счастья воют. Вот и он так.

Тихонов закурил «Мальборо» – в Болгарии можно, не донесут. Пустил дым кольцами, как дракон в китайской сказке:

– Хочешь познакомиться? Парень специфический – звёздная болезнь в начальной стадии, но лечится. Талантом лечится. У кого талант настоящий, тот выживет. А бездари сопьются или в парткомы уйдут – что, в принципе, одно и то же.

– Буду рад знакомству, Геннадий Фёдорович!

В гримёрке Малышев отжимал рубашку – хоть в стакан выливай. Пот лился с него, как с коня после скачек, но глаза горели таким счастьем, что позавидовал бы новобрачный после первой ночи.

– Витя, тут к тебе журналист из Москвы! – Тихонов ввёл Валеру, как импресарио представляет новую звезду. – Положенцев Валерий, подающий надежды. Хочет правду писать. Представляешь, в советском журнале – правду! Как динозавр в зоопарке!

Малышев обернулся, оценил гостя взглядом. Профессиональная привычка – сканировать людей, как рентген. Кто друг, кто враг, кто просто мимо проходил.

– Правду? – усмехнулся. – В «Советской культуре»? Это как целка в борделе – теоретически возможно, но практически невероятно.

– Правду можно писать по-разному, – Валера не смутился. – Можно прямо: «Советская эстрада – кладбище талантов». А можно иначе: «Молодые исполнители ищут новые формы выражения вечных ценностей». Смысл тот же, но первое – статья УК, второе – премия от редакции.

– О, эзопов язык! – Малышев рассмеялся. – Великое советское искусство говорить «жопа», но так, чтобы слышалось «роза». Мы все в этом специалисты. Я вот пою «Славься, Родина», а думаю «Задолбала ты меня, Родина». И ведь получается! Зал аплодирует, партком доволен, все счастливы. Театр абсурда, Ионеско отдыхает!

Натянул чистую рубашку – болгарскую, с пальмами. В СССР за такую можно в вытрезвитель загреметь – неформальный вид.

– Пошли выпьем? Тут рядом кафе есть, «Чайка». Вид на море, коньяк болгарский – «Плиска». Как наш «Арарат», только без привкуса разочарования. И главное – наших церберов там нет. Они в «Интуристе» кучкуются, друг за другом следят – кто первый водки попросит.

Вышли втроём на набережную. Варна сияла огнями, как новогодняя ёлка в детском саду – ярко, празднично и немного фальшиво. Море шумело, накатывая на берег волны с белыми гребешками – природа тоже участвовала в празднике жизни.

– Знаете, в чём проблема советского артиста? – Малышев шёл, размахивая руками, как дирижёр невидимого оркестра. – Мы как евнухи в гареме. Всё видим, всё понимаем, а сделать ничего не можем. Только смотреть и страдать. И петь про урожай, когда хочется про любовь. Про любовь настоящую, а не «любовь к родному колхозу».

– Но вы же прорываетесь! – Валера доставал блокнот на ходу. – Вот сегодня на сцене – это же прорыв!

– Это не прорыв, это побег. На три дня. Как Золушка на бал. Потом полночь пробьёт – и опять в СССР, где за лишнее движение бедром можно в Магадан загреметь. Гастроли называется.

В кафе «Чайка» было шумно и весело. Болгары, немцы из ГДР, поляки, венгры – весь соцлагерь в сборе. И все делали вид, что они почти европейцы. Пили коньяк, курили «Мальборо», говорили о свободе творчества. Карнавал лицемерия, но красивый.

Сели за столик у окна. Море плескалось в десяти метрах, луна рисовала на воде дорожку – хоть святых выноси.

– За что выпьем? – Малышев разлил коньяк. – За советскую власть не предлагать – тошнит уже. За мир во всём мире – банально. За любовь – пошло.

– За музыку! – предложил Тихонов. – За ту музыку, которую мы когда-нибудь сыграем без оглядки на худсоветы!

– Утопия, – Малышев опрокинул рюмку. – Но красивая. За красивые утопии!

Выпили. Коньяк был тёплый, как объятия болгарской девушки – приятный, но с лёгким привкусом чужбины.

– Знаете, я вам завидую, – Валера смотрел на море. – Вы хотя бы на сцене можете быть собой. Пусть три минуты, пусть в Болгарии, но можете. А я? Я пишу про то, чего нет. Про счастливых советских артистов, про расцвет культуры, про дружбу народов. Враньё на вранье.

– Все мы врём, – Тихонов закурил очередную сигарету. – Весь Советский Союз – это спектакль. Мы играем счастливых граждан, партия играет мудрых вождей, КГБ играет в защитников. Все играют. Вопрос только – веришь ты в свою роль или нет.

– А вы верите?

– Я верю в музыку. В ноты. Они не врут. До-мажор – он и в Африке до-мажор. А слова… Слова – это проститутки. Продаются тому, кто больше заплатит.

Малышев встал, подошёл к окну. Постоял, глядя на море. Потом обернулся:

– Хотите настоящую историю для статьи? Не про «молодого советского артиста», а про человека? Пишите. В семьдесят пятом я чуть не уехал. В Израиль. Родня дальняя приглашение прислала. Документы собрал, заявление написал. А потом испугался. Не КГБ испугался – себя. Понял, что без сцены сдохну. Как рыба без воды. Пусть в аквариуме, пусть за стеклом, но плавать. А там что? Мыть посуду в кафе? Нет уж, лучше здесь петь про доярок.

– И не жалеете?

– Каждый день жалею. И каждый день радуюсь. Шизофрения по-советски – это норма. Ты одновременно любишь и ненавидишь свою страну. Гордишься и стыдишься. Хочешь уехать и боишься потеряться. Мы все шизофреники, просто не все это признают.

Вернулся за стол, плеснул ещё коньяка:

– Напишете об этом?

– Напишу. Не прямо, конечно. Но напишу. Про артиста, который ищет себя. Про конфликт таланта и системы. Про… про надежду.

– Надежду? – Малышев рассмеялся. – Вы оптимист! Надежда в СССР – это как девственность в борделе. Все о ней говорят, но никто не видел.

– А всё-таки она есть, – Валера упрямо мотнул головой. – Иначе зачем мы здесь сидим? Зачем вы поёте? Зачем я пишу? Надежда – это то, что нас держит. Как якорь. Или как петля. Но держит.

Просидели до утра. Пили коньяк, курили болгарские сигареты, говорили о музыке, о свободе, о женщинах. О том, что будет, когда… Когда что? Никто не знал. Но все надеялись.

А скоро – обратно в СССР. Где Малышев опять станет петь про доярок, Тихонов – писать марши для парадов, а Положенцев – сочинять статьи про расцвет советской культуры.

Но эта ночь в Варне останется. Как прививка от безысходности. Как доказательство, что где-то есть другая жизнь. Пусть в Болгарии, пусть на три дня, но есть.

И это уже кое-что.

Последний ужин

Банкетный зал гостиницы «Чёрное море» – помпезный болгарский Версаль для бедных. Хрустальные люстры из чешского стекла (социалистическая взаимопомощь!), красная ковровая дорожка (как в Кремле, только потёртая), портрет Брежнева над сценой (брови как два мохнатых гусеницы, поедающих лицо). Советская культурная элита отмечала финал фестиваля – напивалась по-чёрному, но культурно, с тостами о дружбе народов.

Столы ломились от гастрономического безумия. Советско-болгарский кулинарный апокалипсис: оливье обнималось с баницей, селёдка под шубой флиртовала с мусакой, холодец и шопский салат устроили социалистическое соревнование за звание «Самое непотребное блюдо вечера». Водка лилась как Ниагара – болгары не жлобились, советские не стеснялись.

Тосты звучали один тупее другого. «За мир во всём мире!» – это классика, без неё никак. «За дружбу болгарского и советского народов!» – обязательная программа. «За дорогого Леонида Ильича!» – тут все дружно поднимали рюмки, но половина думала: «Когда же ты, старый хрен, наконец сыграешь в ящик?»

Валера нашёл Малышева в углу зала – артист сидел как Байрон на развалинах Греции. Гитара на коленях, сигарета в зубах, взгляд в никуда. Играл блюз – музыку, которая в СССР считалась идеологической диверсией. Негритянская музыка угнетённых масс – можно, но только если про борьбу с капитализмом. А он играл про любовь, про одиночество, про то, что душа болит. Вокруг него – вакуум. Советские коллеги обходили десятой дорогой. Заразный он, понимаешь. Талантом заразный.