Валерий Положенцев – Шоу-бизнес (страница 9)

– Витя, браво! – Валера протянул бокал коньяка. Армянский, пятизвёздочный – для номенклатуры возили. – Играешь как Би Би Кинг! Только у тебя душевнее. Наша боль, родная, советская.

Малышев поднял глаза – в них плавала ирония, маринованная в усталости:

– Би Би Кинг? В СССР за такие сравнения можно в психушку загреметь. «Преклонение перед Западом, гражданин Малышев! Вы что, нашей советской музыки стесняетесь? Калинки-малинки вам мало?»

– Да ладно, мы же в Болгарии. Тут почти Европа!

– Почти – не считается. Как почти беременная. Или ты беременная, или нет. Или ты свободный, или советский. Третьего не дано.

Малышев отхлебнул коньяк, поморщился:

– Знаете, что такое советская эстрада? Это как секс по телефону. Вроде все слова правильные говоришь, стонешь где надо, но удовольствия – ноль. Одна имитация. И трубку потом противно в руках держать.

Валера рассмеялся:

– Блестяще! Можно в статью?

– Да хоть на могильной плите выбей. Все равно правду не напечатают. Напишете: «Молодой артист творчески осмысливает наследие». Или как там у вас формулировки? «В поисках новых форм»?

– А что если найти новые формы по-настоящему? – Валера придвинулся ближе, понизил голос. Стены в СССР имели не только уши, но и магнитофоны. – Не имитацию, а реальность?

– Вы что, с Луны свалились? Какая реальность в стране победившего сюрреализма? У нас план по счастью есть! Норматив радости на душу населения! Мы строим коммунизм, а он, сука, всё не строится!

– Я серьёзно. Время меняется. Старики дохнут. Брежнев еле ноги таскает, на таблетках держится. Косыгин вообще при смерти. Андропов в почках купается – скоро концы отдаст. Придут молодые. Может, дадут воздуха больше.

– Молодые? – Малышев скептически хмыкнул. – У нас «молодые» – это те, кому под семьдесят. Они в сорок третьем были молодые, а сейчас просто хорошо сохранившиеся трупы. Знаете, как определить советского руководителя? Если при ходьбе не гремит – значит, без орденов. Если не скрипит – протезов нет. Если не воняет – ещё не помер.

К их столику подплыла певица из московской делегации – платиновая блондинка с сиськами, как у Джейн Мэнсфилд, только силиконовыми. Губы накрашены так густо, что можно было оставлять автографы поцелуями. Платье с вырезом до пупка – советская власть разрешила, но только за границей. Дома бы за такое в «Крокодиле» высмеяли.

– Мальчики не скучают? – проворковала она голосом, от которого скисало молоко в радиусе километра. – Может, составлю компанию?

– Спасибо, мы в завязке, – Малышев даже не посмотрел в её сторону.

– Зря, – она обиженно фыркнула. – Я ведь не только ногами петь умею. И не только петь.

Уплыла, виляя задом как метроном – туда-сюда, туда-сюда. Отмеряла такт марша «Прощание славянки».

– Бывшая? – спросил Валера.

– Будущая. Все они будущие. Сегодня с одним, завтра с другим. У нас в эстраде это называется «ротация кадров». Только ротируют не по вертикали, а по горизонтали. В основном в горизонтальном положении.

Выпили ещё. Коньяк пошёл легче – армяне знали толк в забвении.

– Слушайте, Валера, – Малышев вдруг посерьёзнел. – Вы же умный человек. Образованный. Зачем вам это надо? Писать про нас, артистов? Мы же все проститутки. Продаём голос, талант, душу. Кто за деньги, кто за славу, кто за возможность выехать в Болгарию. Вы же могли бы нормальную журналистику делать. Про важное писать.

– А что важное? Про урожай? Про досрочное выполнение пятилетки? Это всё враньё. А музыка – она настоящая. Даже когда слова лживые, музыка не врёт. Нота «до» – она и в Африке «до». И при коммунизме, и при капитализме.

– Красиво сказано. Неправда, но красиво. Музыка тоже врёт. Просто изящнее. Вот я пою «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», а думаю – какая, в жопу, сказка? Барак, в котором я вырос? Отец-алкаш? Мать, которая в три смены вкалывала, чтобы нас прокормить? Очень сказочно, да.

– Но вы же поёте. Значит, верите во что-то?

– Верю, – Малышев налил ещё коньяка. Рука дрогнула, капли упали на стол – кровь на белой скатерти. – Верю, что где-то есть другая жизнь. Где можно петь что хочешь. Где не надо врать. Где талант – это дар, а не проклятие. Но это не здесь. И не сейчас.

– А я думаю – здесь и сейчас. Просто надо найти щели в системе. Она же не монолит. Она как старый дом – вроде стоит, а везде трещины. И в эти трещины можно просочиться. С музыкой, с правдой, с надеждой.

– Вы опасный человек, Валера. С такими мыслями у нас долго не живут. Или ломаются, или ломают.

– Посмотрим, кто кого.

К утру оба были пьяны, но по-разному. Малышев – горько, безнадёжно, как пьют те, кто знает, что завтра будет хуже. Валера – весело, задиристо, как пьют те, кто собирается завоевать мир.

Расходились под утро. Болгарское солнце уже золотило море. Чайки орали, как комсомольцы на субботнике. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.

– Запомните этот день, – сказал Малышев на прощание. – Сегодня мы ещё верим, что что-то можем изменить. Через год вспомните и посмейтесь над собой.

– А я запомню, – ответил Валера. – И через год докажу, что был прав.

Разошлись. Один – умирать медленно в золотой клетке советской эстрады. Другой – строить империю на обломках империи.

История покажет, кто был прав. Спойлер: никто. Но это уже совсем другая история.

А пока – утро в Варне, два русских идиота с похмелья и большими планами, и чайки, которым насрать на все их амбиции.

Жизнь прекрасна. Особенно когда не знаешь, что будет дальше.

Катран

Свердловск, семьдесят девятый. Город медленно сгнивал заживо, как туберкулёзник в последней стадии – ещё дышит, но уже труп. Заводы выплёвывали в небо чёрный дым, люди выплёвывали чёрную кровь, а жизнь выплёвывала людей, как отработанный материал.

Катран – полуподвальный клуб в бывшем бомбоубежище. Место, где прятались от ядерной войны, теперь прятались от советской действительности. Только радиация убивает быстро, а СССР – медленно, методично, с садистским удовольствием растягивая агонию на десятилетия.

Спуск вёл в чрево бетонного монстра – двенадцать ступеней вниз, как в могилу. Каждая ступень – год жизни, которую ты теряешь, спускаясь в это царство полумёртвых. Стены потели, как покойник в морге – конденсат смешивался с плесенью, создавая узоры, похожие на предсмертные видения. Граффити на стенах – крик души поколения, которому нечего терять: «Жизнь – говно», «СССР – тюрьма народов», «Умри молодым». И философское: «Бог умер, но забыл нас прихватить».

У входа – Витёк. Тощий, как узник Освенцима, но жилистый, как крыса, пережившая атомную войну. Руки боксёра, разбитые об чужие морды, лицо интеллигента, разбитое об советскую действительность. Делал вид, что читает «Технику – молодёжи», на самом деле фильтровал входящих. Свой – чужой. Жертва – хищник. Живой – уже мёртвый.

Внутри – ад для клаустрофобов и рай для тех, кто устал притворяться счастливым советским человеком. Потолок давил, как крышка гроба, уже заколоченного, но ещё не опущенного в землю. Воздух густой от дыма «Беломора» и «Примы» – лёгкие гнили у всех одинаково демократично. Пот, перегар, парфюм «Красная Москва» вперемешку с вонью безысходности – коктейль эпохи развитого социализма.

За барной стойкой – Толян, бывший боксёр. Нос расплющен так, что дышал ртом, как карп на суше. Отвечал за кофе из цикория и пирожные трёхдневной давности. Научился главному советскому бизнес-принципу: разрежь торт на части – и каждый кусок продавай как целый. Капитализм в миниатюре, замаскированный под общепит. Этот принцип потом заимствуют все телеком-операторы страны.

В углу шла игра – вечная, как сама Россия. Карты, деньги, обман. Миша тасовал колоду с ловкостью хирурга, вырезающего опухоль надежды из тела очередного лоха. Вокруг – студенты, молодые инженеры. Те, у кого ещё были иллюзии, что можно обыграть систему. Дураки. Систему не обыграть – она всегда с крапом.

– Смотри сюда, салабон, – Миша раскладывал карты веером, как патологоанатом раскладывает инструменты перед вскрытием. – Игра называется «штос». Пушкин про это писал. Помнишь «Пиковую даму»? Германн там проиграл жизнь. Но это литература, а у нас реальность. Тут проигрывают быстрее.

Первокурсник смотрел заворожённо. Девятнадцать лет, лицо ещё не помято жизнью, глаза ещё верят в справедливость. В кармане – стипендия, сорок рублей. Для него – богатство. Для Миши – три минуты работы.

– Правила простые, как могила. Загадываешь карту – я мечу. Направо – твоя. Налево – моя. Чья кучка сожрёт – тот и выиграл. Ставь рубль, не дрейфь. Что ты теряешь? Всего лишь будущее.

Мимо проплыли две тени – Олег и Сергей. Олег уже откинулся, год на воле после двух на зоне. В глазах – мудрость волка, познавшего вкус человечины. Сергей – условник, ещё балансирует между двумя мирами. Но баланс уже нарушен – падение неизбежно, вопрос только в какую сторону.

– Жирует Мишка, – Олег кивнул на игру. – Третий день студентов потрошит. Вчера двести с аспиранта снял. Тот думал – систему разгадал. Дурак. Система одна: дилер всегда в плюсе, лох всегда в минусе. Как в жизни.

– Шулерит?

– Зачем? Математика и психология. Азарт – это болезнь. Как туберкулёз. Сначала кашель, потом кровь, потом могила. Только при туберкулёзе хоть жалеют. А игрока презирают. Даже родные.

Остановились у сцены – несколько досок на ящиках из-под водки. Символично – русская культура всегда стояла на алкоголе.